Хрупкая веточка

У Данилы с Катей, - это которая своего жениха у Хозяйки горы вызволила, -
ребятишек многонько народилось. Восемь, слышь-ко, человек, и все
парнишечки. Мать-то не раз ревливала: хоть бы одна девчонка на поглядку. А
отец, знай, похохатывает:

- Такое, видно, наше с тобой положенье. Ребятки здоровеньки росли. Только
одному не посчастливилось. То ли с крылечка, то ли еще откуда свалился и
себя повредил: горбик у него расти стал. Баушки правили, понятно, да толку
не вышло. Так горбатенькому и пришлось на белом свете маяться.

Другие ребятишки, - я так замечал, - злые выходят при таком-то случае, а
этот ничего - веселенький рос и на выдумки мастер. Он третьим в семье-то
приходился, а все братья слушались его да спрашивали:

- Ты, Митя, как думаешь? По-твоему, Митя, к чему это? Отец с матерью и те
частенько покрикивали:

- Митюшка! Погляди-ко! Ладно, на твой глаз?

- Митяйко, не приметил, куда я воробы поставила? И то Митюньке далось, что
отец смолоду ловко на рожке играл. Этот тоже пикульку смастерит, так она у
него ровно сама песню выговаривает.

Данило по своему мастерству все-таки зарабатывал ладно. Ну, и Катя без дела
не сиживала. Вот, значит, и поднимали семью, за куском в люди не ходили. И
об одежонке ребячьей Катя заботилась. Чтоб всем справа была: пимешки там,
шубейки и протча. Летом-то, понятно, и босиком ладно: своя кожа, не
куплена. А Митюньке, как он всех жальчее, и сапожнешки были. Старшие братья
этому не завидовали, а малые сами матери говорили:

- Мамонька, пора, поди, Мите новые сапоги заводить. Гляди - ему на ногу не
лезут, а мне бы как раз пришлись.

Свою, видишь, ребячью хитрость имели, как бы поскорее Митины сапожнешки
себе пристроить. Так у них все гладенько и катилось. Соседки издивовались
прямо:

- Что это у Катерины за робята! Никогда у них и драчишки меж собой не
случится.

А это все Митюнька - главная причина. Он в семье-то ровно огонек в лесу:
кого развеселит, кого обогреет, кого на думки наведет.

К ремеслу своему Данило не допускал ребятишек до времени.

- Пускай, - говорит, - подрастут сперва. Успеют еще малахитовой-то пыли
наглотаться.

Катя тоже с мужем в полном согласье - рано еще за ремесло садить. Да еще
придумали поучить ребятишек, чтоб, значит, читать-писать, цифру понимать.
Школы по тогдашнему положению не было, и стали старшие-то братья бегать к
какой-то мастерице. И Митюнька с ними. Те ребята понятливые, хвалила их
мастерица, а этот вовсе на отличку. В те годы по-мудреному учили, а он с
лету берет. Не успеет мастерица показать - он обмозговал. Братья еще склады
толмили, а он уж читал, знай слова лови. Мастерица не раз говаривала:

- Не бывало у меня такого выученика.

Тут отец с матерью возьми и погордись маленько: завели Митюньке сапожки
поформеннее. Вот с этих сапожек у них полный переворот жизни и вышел.

В тот год, слышь-ко, барин на заводе жил. Пропикнул, видно, денежки в
Сам-Петербурхе, вот и приехал на завод - не выскребу ли, дескать, еще
сколь-нибудь.

При таком-то деле, понятно, как денег не найти, ежели с умом распорядиться.
Одни приказные да приказчик сколько воровали. Только барин вовсе в эту
сторону и глядеть не умел.

Едет это он по улице и углядел - у одной избы трое ребятишек играют, и все
в сапогах. Барин им и маячит рукой-то - идите сюда.

Митюньке хоть не приводилось до той поры барина видать, а признал небось.
Лошади, вишь, отменные, кучер по форме, коляска под лаком и седок
гора-горой, жиром заплыл, еле ворочается, а перед брюхом палку держит с
золотым набалдашником.

Митюнька оробел маленько, все-таки ухватил братишек за руки и подвел
поближе к коляске, а барин хрипит:

- Чьи такие?

Митюнька, как старший, объясняет спокойненько:

- Камнереза Данилы сыновья. Я вот Митрий, а это мои братики малые.

Барин аж посинел от этого разговору, чуть не задохся, только пристанывает:

- Ох, ох! что делают! что делают! Ох, ох! Потом, видно, провздыхался и
заревел медведем:

- Это что? А? - А сам палкой-то на ноги ребятам показывает. Малые, понятно,
испужались, к воротам кинулись, а Митюнька стоит и никак в толк взять не
может, о чем его барин спрашивает.

Тот заладил свое, недоладом орет:

- Это что?

Митюнька вовсе оробел да и говорит:

- Земля.

Барина тут как параличом хватило, захрипел вовсе:

- Хр-р, хр-р! До чего дошло! До чего дошло! Хр-р, хр-р. Тут Данило сам из
избы выбежал, только барин не стал с ним разговаривать, ткнул кучера
набалдашником в шею - поезжай!

Этот барин не твердого ума был. Смолоду за ним такое замечалось, к старости
и вовсе не самостоятельной стал. Напустится на человека, а потом и сам
объяснить не умеет, что ему надо. Ну, Данило с Катериной и подумали -
может, обойдется дело, забудет про ребятишек, пока домой доедет. Только не
тут-то было: не забыл барин ребячьих сапожишек. Первым делом на приказчика
насел.

- Ты куда глядишь? У барина башмаков купить не на что, а крепостные своих
ребятишек в сапогах водят? Какой ты после этого приказчик?

Тот объясняет:

- Вашей, дескать, барской милостью Данило на оброк отпущен и сколько брать
с него - тоже указано, а как платит он исправно, я и думал...

- А ты, - кричит, - не думай, а гляди в оба. Вон у него что завелось! Где
это видано? Вчетверо ему оброк назначить.

Потом призвал Данилу и сам объяснил ему новый оброк. Данило видит - вовсе
несуразица, и говорит:

- Из воли барской уйти не могу, а только оброк такой тоже платить не в
силу. Буду работать, как другие, по вашему барскому приказу.

Барину, видать, это не по губе. Денег и без того нехватка, - не до каменной
поделки. В пору и ту продать, коя от старых годов осталась. На другую какую
работу камнереза поставить тоже не подходит. Ну, и давай рядиться. Сколько
все-таки ни отбивался Данила, оброк ему вдвое барин назначил, а не хошь - в
гору. Вот куда загнулось!

Понятное дело, худо Данилу с Катей пришлось. Всех прижало, а ребятам хуже
всего: до возрасту за работу сели. Так и доучиться им не довелось. Митюнька
- тот виноватее всех себя считал - сам так и лезет на работу. Помогать,
дескать, отцу с матерью буду, а те опять свое думают:

"И так-то он у нас нездоровый, а посади его за малахит - вовсе изведется.
Потому - кругом в этом деле худо. Присадочный вар готовить - пыли не
продохнешь, щебенку колотить - глаза береги, а олово крепкой водкой на
полер разводить - парами задушит". Думали, думали и придумали отдать
Митюньку по гранильному делу учиться.

Глаз, дескать, хваткий, пальцы гибкие и силы большой не надо - самая по
нему работа.

Гранильщик, конечно, у них в родстве был. К нему и пристроили, а он
рад-радехонек, потому знал - парнишечко смышленый и к работе не ленив.

Гранильщик этот так себе, средненький был, второй, а то и третьей цены
камешок делал. Все-таки Митюнька перенял от него, что тот умел. Потом этот
мастер и говорит Данилу :

- Надо твоего парнишка в город отправить. Пущай там дойдет до настоящей
точки. Шибко рука у него ловкая.

Так и сделали. У Данилы в городе мало ли знакомства было по каменному-то
делу. Нашел кого надо и пристроил Митюньку. Попал он тут к старому мастеру
по каменной ягоде. Мода, видишь, была из камней ягоды делать. Виноград,
там, смородину, малину и протча. И на все установ имелся. Черну, скажем,
смородину из агату делали, белу - из дурмашков, клубнику - из сургучной
яшмы, княженику - из мелких шерловых шаричков клеили. Однем словом, всякой
ягоде свой камень. Для корешков да листочков тоже свой порядок был: кое из
офата, кое из малахита либо из орлеца и там еще из какого-нибудь камня.

Митюнька весь этот установ перенять перенял, а нет-нет и придумает
по-своему. Мастер сперва ворчал, потом похваливать стал:

- Пожалуй, так-то живее выходит. Напоследок прямо объявил:

- Гляжу я, парень, шибко большое твое дарование к этому делу. Впору мне,
старику, у тебя учиться. Вовсе ты мастером стал, да еще с выдумкой.

Потом помолчал маленько да и наказывает:

- Только ты, гляди, ходу ей не давай! Выдумке-то! Как бы за нее руки не
отбили. Бывали такие случаи.

Митюнька, известно, молодой - безо внимания к этому.

Еще посмеивается:

- Была бы выдумка хорошая. Кто за нее руки отбивать станет?

Так вот и стал Митюха мастером, а еще вовсе молодой: только-только ус
пробиваться стал. По заказам он не скучал, всегда у него работы полно.
Лавочники по каменному делу смекнули живо, что от этого парня большим
барышом пахнет, - один перед другим заказы ему дают, успевай только.

Митюха тут и придумал:

- Пойду-ко я домой. Коли мою работу надо, так меня и дома найдут. Дорога
недалекая, и груз не велик - материал привезти да поделку забрать.

Так и сделал. Семейные обрадовались, понятно: Митя пришел. Он тоже
повеселить всех желает, а самому не сладко. Дома-то чуть не цельная
малахитовая мастерская стала. Отец и двое старших братьев за станками в
малухе сидят, и, младшие братья тут же: кто на распиловке, кто на шлифовке.
У матери на руках долгожданная девчушка-годовушка трепещется, а радости в
семье нет. Данило уж вовсе стариком глядит, старшие братья покашливают, да
и на малых смотреть невесело. Бьются, бьются, а все в барский оброк уходит.

Митюха тут и заподумывал: все, дескать, из-за тех сапожнешек вышло.

Давай скорее свое дело налаживать. Оно хоть мелкое, а станков к нему не
один, струментишко тоже требуется. Мелочь все, а место и ей надо.

Пристроился в избе против окошка и припал к работе, а про себя думает:

"Как бы добиться, чтоб из здешнего камня ягоды точить? Тогда и младших
братишек можно было бы к этому делу пристроить". Думает, думает, а пути не
видит. В наших краях, известно, хризолит да малахит больше попадаются.
Хризолит тоже дешево не добудешь, да и не подходит он, а малахит только на
листочки и то не вовсе водится: оправки либо подклейки требует.

Вот раз сидит за работой. Окошко перед станком по летнему времени открыто.
В избе никого больше нет. Мать по своим делам куда-то ушла, малыши
разбежались, отец со старшими в малухе сидят. Не слышно их. Известно, над
малахитом-то песни не запоешь и на разговор не тянет.

Сидит Митюха, обтачивает свои ягоды из купецкого материала, а сам все о том
же думает:

"Из какого бы вовсе дешевого здешнего камня такую же поделку гнать?"

Вдруг просунулась в окошко какая-то не то женская, не то девичья рука, - с
кольцом на пальце и в зарукавье, - и ставит прямо на станок Митюньке
большую плитку змеевика, а на ней, как на подносе, соковина дорожная.

Кинулся Митюха к окошку - нет никого, улица пустехонька, ровно никто и не
прохаживал.

Что такое? Шутки кто шутит али наважденье какое? Оглядел плитку да соковину
и чуть не заскакал от радости: такого материала возами вози, а сделать из
него, видать, можно, если со сноровкой выбрать да постараться. Что только?

Стал тут смекать, какая ягода больше подойдет, а сам на то место уставился,
где рука-то была. И вот опять она появилась и кладет на станок репейный
листок, а на нем три ягодных веточки, черемуховая, вишневая и
спелого-спелого крыжовника.

Тут Митюха не удержался, на улицу выбежал дознаться, кто это над ним шутки
строит. Оглядел все - никого, как вымерло. Время - самая жарынь. Кому в эту
пору на улице быть?

Постоял-постоял, подошел к окошку, взял со станка листок с веточками и
разглядывать стал. Ягоды настоящие, живые, только то диво - откуда вишня
взялась. С черемухой просто, крыжовнику тоже в господском саду довольно, а
эта откуда, коли в наших краях такая ягода не растет, а будто сейчас
сорвана?

Полюбовался так на вишни, а все-таки крыжовник ему милее пришелся и к
матерьялу ровно больше подходит. Только подумал - рука-то его по плечу и
погладила.

"Молодец, дескать! Понимаешь дело!"

Тут уж слепому ясно, чья это рука. Митюха в Полевой вырос, сколько-нибудь
раз слыхал про Хозяйку горы. Вот он и подумал - хоть бы сама показалась.
Ну, не вышло. Пожалела, видно, горбатенького парня растревожить своей
красотой - не показалась.

Занялся тут Митюха соком да змеевиком. Немало перебрал. Ну, выбрал и сделал
со смекалкой. Попотел. Ягодки-то крыжовника сперва половинками обточил,
потом внутре-то выемки наладил да еще, где надо, желобочки прошел, где
опять узелочки оставил, склеил половинки да тогда их начисто и обточил.
Живая ягодка-то вышла. Листочки тоже тонко из змеевки выточил, а на корешок
ухитрился колючки тонехонькие пристроить. Однем словом, сортовая работа. В
каждой ягодке ровно зернышки видно и листочки живые, даже маленько с
изъянами: на одном дырки жучком будто проколоты, на другом опять ржавые
пятнышки пришлись. Ну, как есть настоящие.

Данило с сыновьями хоть по другому камню работали, а тоже в этом деле
понимали. И мать по камню рабатывала. Все налюбоваться не могут на Митюхину
работу. И то им диво, что из простого змеевика да дорожного соку такая
штука вышла. Мите и самому любо. Ну, как - работа! Тонкость. Ежели кто
понимает, конечно.

Из соку да змеевику Митя много потом делал. Семье-то шибко помог. Купцы,
видишь, не обегали этой поделки, как за настоящий камень платили, и
покупатель в первую голову Митюхину работу выхватывал, потому - на отличку.
Митюха, значит, и гнал ягоду. И черемуху делал, и вишню, и спелый
крыжовник, а первую веточку не продавал - себе оставил. Посыкался отдать
девчонке одной, да все сумленье брало.

Девчонки, видишь, не отворачивались от Митюхина окошка. Он хоть
горбатенький, а парень с разговором да выдумкой, и ремесло у него занятное,
и не скупой: шаричков для бусок, бывало, горстью давал. Ну, девчонки
нет-нет и подбегут, а у этой чаще всех заделье находилось перед окошком -
зубами поблестеть, косой поиграть. Митюха и хотел отдать ей свою веточку,
да все боялся:

- Еще на смех девчонку поднимут, а то и сама за обиду почтет.

А тот барин, из-за которого поворот жизни случился, все еще на земле пыхтел
да отдувался. В том году он дочь свою просватал за какого-то там князя ли
купца и придано ей собирал. Полевской приказчик и вздумал подслужиться.
Митину-то веточку он видал и тоже, видно, понял, какая это штука. Вот и
послал своих охлестов с наказом:

- Если отдавать не будет, отберите силой. Тем что? Дело привычное. Отобрали
у Мити веточку, принесли, а приказчик ее в бархатну коробушечку. Как барин
приехал в Полевую, приказчик сейчас:

- Получите, сделайте милость, подарочек для невесты. Подходящая штучка.

Барин поглядел, тоже похвалил сперва-то, потом и спрашивает:

- Из каких камней делано и сколько камни стоят? Приказчик и отвечает:

- То и удивительно, что из самого простого материалу: из змеевику да шлаку.

Тут барин сразу задохся:

- Что? Как? Из шлаку? Моей дочери? Приказчик видит - неладно выходит, на
мастера все поворотил:

- Это он, шельмец, мне подсунул, да еще насказал четвергов с неделю, а то
бы я разве посмел. Барин, знай, хрипит:

- Мастера тащи! Тащи мастера! Приволокли, понятно, Митюху, и, понимаешь,
узнал ведь его барин.

"Это тот... в сапогах-то который..."

- Как ты смел?

С палкой на Митюху кинулся.

Митюха сперва и понять не может, потом раскумекал и прямо говорит:

- Приказчик у меня силом отобрал, пускай он и отвечает.

Только с барином какой разговор, все свое хрипит:

- Я тебе покажу...

Потом схватил со стола веточку, хлоп ее на пол и давай-ко топтать. В пыль,
понятно, раздавил.

Тут уж Митюху за живое взяло, затрясло даже. Оно и то сказать - кому
полюбится, коли твою дорогую выдумку диким мясом раздавят.

Митюха схватил баринову палку за тонкий конец да как хряснет набалдашником
по лбу, так барин на пол и сел и глаза выкатил.

И вот диво - в комнате приказчик был и прислужников сколько хочешь, а все
как окаменели, - Митюха вышел и куда-то девался. Так и найти не могли, а
поделку его и потом люди видали. Кто понимающий, те узнавали ее.

И еще заметочка вышла. Та девчонка, которая зубы-то мыла перед Митюхиным
окошком, тоже потерялася, и тоже с концом.

Долго искали эту девчонку. Видно, рассудили по своему-то, что ее найти
легче, потому - далеко женщина от своих мест уходить не привычна. На
родителей ее наступали:

- Указывай место!

А толку все-таки не добились.

Данилу с сыновьями прижимали, конечно, да, видно, оброку большого пожалели,
- отступили. А барин еще сколько-то задыхался, все-таки вскорости его жиром
задавило.