Чугунная бабушка
Против наших каслинских мастеров по фигурному литью никто выстоять не мог.
Сколько заводов кругом, а ни один вровень не поставишь.
Другим заводчикам это не вовсе по нраву приходилось. Многие охотились своим
литьем каслинцев обогнать, да не вышло.
Демидовы тагильские сильно косились. Ну как - первый, можно сказать, по
здешним местам завод считался, а тут нако - по литью оплошка. Связываться
все таки не стали, отговорку придумали:
- Мы бы легонько каслинцев перешагнули, да заниматься не стоит: выгоды мало.
С Шуваловыми лысьвенскими смешнее вышло. Те, понимаешь, врезались в это
дело. У себя, на Кусье-Александровском заводе, сказывают, придумали тоже
фигурным литьем заняться. Мастеров с разных мест понавезли, художников
наняли. Не один год этак-то пыжились и денег, говорят, не жалели, а только
видят - в ряд с каслинским это литье не поставишь. Махнули рукой да и
говорят, как Демидовы:
- Пускай они своими игрушками тешатся, у нас дело посурьезнее найдется.
Наши мастера меж собой пересмеиваются:
- То-то! Займитесь-ко чем посподручнее, а с нами не спорьте. Наше литье,
поди ко, по всему свету на отличку идет. Однем словом, каслинское.
В чем тут главная точка была, сказать не умею. Кто говорил - чугун здешний
особенный, только, на мой глаз, чугун - чугуном, а руки - руками. Про это
ни в каком деле забывать не след.
В Каслях, видишь, это фигурное литье с давних годов укоренилось. Еще при
бытности Зотовых, когда они тут над народом изгальничали, художники в
Каслях живали. Народ, значит, и приобык.
Тоже ведь фигурка, сколь хорошо ее ни слепит художник, сама в чугун не
заскочит. Умелыми да ловкими руками ее переводить доводится.
Формовщик хоть и по готовому ведет, а его рука много значит. Чуть оплошал -
уродец родится.
Дальше чеканка пойдет. Тоже не всякому глазу да руке впору. При отливке,
известно, всегда какой ни на есть изъян случится. Ну, наплывчик выбежит,
шадринки высыплет, вмятины тоже бывают, а чаще всего путцы под рукой
путаются. Это пленочки так по-нашему зовутся. Чеканщику и приходится все
эти изъяны подправить: наплывчики загладить, шадринки сбить, путцы срубить.
Со стороны глядя, и то видишь - вовсе тонкое это дело, не всякой руке
доступно.
Бронзировка да покраска проще кажутся, а изведай - узнаешь, что и тут
всяких хитростей-тонкостей многонько.
А ведь все это к одному шло. Оно и выходит, что около каслинского фигурного
литья, кроме художников, немало народу ходило. И набирался этот народ из
того десятка, какой не от всякой сотни поставишь. Многие, конечно, по тем
временам вовсе неграмотные были, а дарованье к этому делу имели.
Фигурки, по коим литье велось, не все заводские художники готовили. Больше
того их со стороны привозили. Которое, как говорится, из столицы, которое -
из-за границы, а то и просто с толчка. Ну, мало ли,- приглянется заводским
барам какая вещичка, они и посылают ее в Касли с наказом:
- Отлейте по этому образцу, к такому-то сроку. Заводские мастера отольют, а
сами про всякую отливку посудачат.
- Это, не иначе, француз придумал. У них, знаешь, всегда так: либо
веселенький узорчик пустят, либо выдумку почудней. Вроде вон парня с
крылышками на пятках. Кузьмич из красильной еще его торгованом Меркушкой
зовет.
- Немецкую работу, друг, тоже без ошибки узнать можно. Как лошадка поглаже
да посытее, либо бык пудов этак на сорок, а то барыня погрузнее, в полном
снаряде да еще с собакой, так и знай - без немецкой руки тут не обошлось.
Потому - немец первым делом о сытости думает.
Ну вот. В числе прочих литейщиков был в те годы Торокин Василий Федорыч. В
пожилых считался. Дядей Васей в литейном его звали.
Этот дядя Вася с малых лет на формовке работал и, видно, талан к этому делу
имел. Даром что неграмотный, а лучше всех доводил. Самые тонкие работы ему
доверяли.
За свою-то жизнь дядя Вася не одну тысячу отливок сделал, а сам дивится:
- Придумывают тоже! Все какие-то Еркулесы да Лукавоны! А нет того, чтобы
понятное показать.
С этой думкой стал захаживать по вечерам в мастерскую, где главный
заводской художник учил молодых ребят рисунку и лепке тоже.
Формовочное дело, известно, с лепкой-то по соседству живет: тоже
приметливого глаза да ловких пальцев требует.
Поглядел дядя Вася на занятия да и думает про себя:
"А ну-ко, попробую сам".
Только человек возрастной, свои ребята уж большенькие стают - ему и стыдно
в таких годах ученьем заниматься. Так он что придумал? Вкрадче от своих-то
семейных этим делом занялся. Как уснут все, он и садится за работу. Одна
жена знала. От нее, понятно, не ухоронишься. Углядела, что мужик
засиживаться стал, спрашивает:
- Ты что, отец, полуночничаешь? Он сперва отговаривался:
- Работа, дескать, больно тонкая пришлась, а пальцы одубели, вот и разминаю
их.
Жена все-таки доспрашивает, да его и самого тянет сказать про свою затею.
Не зря, поди-ко, сказано: сперва подумай с подушкой, потом с женой. Ну, он
и рассказал:
- Так и так... Придумал свой образец для отливки сготовить.
Жена посомневалась:
- Барское, поди-ко, это дело. Они к тому ученые, а ты что?
- Вот то-то,- отвечает,- и горе, что бары придумывают непонятное, а мне
охота простое показать. Самое, значит, житейское. Скажем, бабку Анисью
вылепить, как она прядет. Видела?
- Как,-отвечает,-не видела, коли чуть не каждый день к ним забегаю.
А по соседству с ними Бескресновы жили. У них в семье бабушка была, вовсе
преклонных лет. Внучата у ней выросли, работы по дому сама хозяйка
справляла, и у этой бабки досуг был. Только она - рабочая косточка - разве
может без дела? Она и сидела день-деньской за пряжей, и все, понимаешь, на
одном месте, у кадушки с водой. Дядя Вася эту бабку и заприметил. Нет-нет,
и зайдет к соседям будто за делом, а сам на бабку смотрит. Жене, видно
поглянулась мужнина затея.
- Что ж,- говорит,- старушка стоющая. Век прожила, худого о ней никто не
скажет. Работящая, характером уветливая, на разговор нескупая. Только
примут ли на заводе?
- Это,- отвечает,- полбеды, потому - глина некупленная и руки свои.
Вот и стал дядя Вася лепить бабку Анисью со всем, сказать по-нонешнему,
рабочим местом. Тут тебе и кадушка, и ковшичек сбоку привешен, и бабка
сидит, сухонькими пальцами нитку подкручивает, а сама маленько на улыбе
-вот-вот ласковое слово скажет.
Лепил, конечно, по памяти. Старуха об этом и не знала, а Васина жена сильно
любопытствовала. Каждую ночь подойдет и свою заметочку скажет:
- Потуже ровно надо ее подвязать. Не любит бабка распустехой ходить, да и
не по-старушечьи этак-то платок носить.
- Ковшик у них будет поменьше. Нарочно давеча поглядела.
Ну, и прочее такое. Дядя Вася о котором поспорит, которое на приметку берет.
Ну, вылепил фигурку. Тут на него раздумье нашло - показывать ли? Еще на
смех подымут!
Все-таки решился, пошел сразу к управляющему. На счастье дяди Васи,
управляющий тогда из добрых пришелся, неплохую память о себе в заводе
оставил. Поглядел он торокинскую работу, понял, видно, да и говорит:
- Подожди маленько - придется мне посоветоваться. Ну, прошло сколько-то
времени, пришел дядя Вася домой, подает жене деньги.
- Гляди-ко, мать, деньги за модельку выдали! Да еще бумажку написали, чтоб
вперед выдумывал, только никому, кроме своего завода, не продавал.
Так и пошла торокинская бабка по свету гулять. Сам же дядя Вася ее формовал
и отливал. И, понимаешь, оказалась ходким товаром. Против других-то
заводских поделок ее вовсе бойко разбирать стали. Дядя Вася перестал в
работе таиться. Придет из литейной и при всех с глиной вожгается. Придумал
на этот раз углевоза слепить, с коробом, с лошадью, всё как на деле бывает.
На дядю Васю глядя, другие заводские мастера осмелели - тоже принялись
лепить да резать, кому что любо. Подставку, скажем, для карандашей вроде
рабочего бахила, пепельницу на манер капустного листка. Кто опять придумал
вырезать девушку с корзинкой груздей, кто свою собачонку Шарика
лепит-старается. Однем словом, пошло-поехало, живым потянуло.
Радуются все. Торокинскую бабку добром поминают:
- Это она всем нам дорожку показала. Только недолго так-то было. Вдруг
полный поворот вышел. Вызвал управляющий дядю Васю и говорит:
- Вот что, Торокин... Считаю я тебя самолучшим мастером, потому от работы в
заводе не отказываю. Только больше лепить не смей. Оконфузил ты меня своей
моделькой.
А прочих, которые по торокинской дорожке пошли - лепить да резать стали,-
тех всех до одного с завода прогнал.
Люди, понятно, как очумелые стали: за что, про что такая напасть? Кинулись
к дяде Васе:
- Что такое? О чем с тобой управляющий разговаривал?
Дядя Вася не потаил, рассказал, как было. На другой день его опять к
управляющему потянули. Не в себе вышел, в глаза не глядит, говорит срыву:
- Ты, Торокин, лишних слов не говори! Велено мне тебя в первую голову с
завода вышвырнуть. Так и в бумаге написано. Только семью твою жалеючи,
оставляю.
- Коли так,- отвечает дядя Вася,- могу и сам уйти. Прокормлюсь как-нибудь
на стороне.
Управляющему, видно, вовсе стыдно стало.
- Не могу,- говорит,- этого допустить, потому как сам тебя, можно сказать,
в это дело втравил. Подожди, может, еще переменится. Только об этом
разговоре никому не сказывай.
Управляющий-то, видишь, сам в этом деле по-другому думал.
Которые поближе к нему стояли, те сказывали - за большую себе обиду этот
барский приказ принял, при других жаловался:
- Кабы не старость, дня бы тут лишнего не прожил. Он - управляющий этот - с
характером мужик был, вовсе ершистый. Чуть не по нему, сейчас:
- Живите, не тужите, обо мне не скучайте! Я по вам и подавно тосковать не
стану, потому владельцев много, а настояще знающих по заводскому делу
нехватка. Найду место, где дураков поменьше, толку побольше.
Скажет так и вскорости на другое место уедет. По многим заводам хорошо
знали его. Рабочие везде одобряли, да и владельцы хватались. Сманивали даже.
Все, понятно, знали - человек неспокойный, не любит, чтоб его под локоть
толкали, зато умеет много лишних рублей находить на таких местах, где
другие ровным счетом ничего не видят.
Владельцев заводских это и приманивало.
Перед Каслями-то этот управляющий на Омутинских заводах служил, у купцов
Пастуховых. Разругался из за купецкой прижимки в копейках. Думал - в Каслях
попроще с этим будет, а вон что вышло: управляющий целым округом не может
на свой глаз модельку выбрать. Кому это по нраву придется?
Управляющий и обижался, а уж, видно, остарел, посмяк характером-то,
побаиваться стал. Вот он и наказывал дяде Васе, чтоб тот помалкивал.
Дяде Васе как быть? Передал все-таки потихоньку эти слова товарищам. Те
видят - не тут началось, не тут и кончится. Стали доискиваться да и
разузнали все до тонкости.
Каслинские заводы, видишь, за наследниками купцов Расторгуевых значились. А
это уж так повелось - где богатое купецкое наследство, там непременно
какой-нибудь немец пристроился. К Расторгуевскому подобрался фон-барон
Меллер да ещё Закомельский. Чуешь, какой коршун? После пятого году на все
государство прославился палачом да вешателем.
В ту пору этот Меллер-Закомельский еще молодым жеребчиком ходил. Только что
на Расторгуевой женился и вроде как главным хозяином стал.
Их ведь - наследников-то расторгуевских - не один десяток считался, а
весили они по-разному. У кого частей мало, тот мало и значил. Меллер больше
всех частей получил,- вот и вышел в главного.
У этого Меллера была в родне какая-то тетка Каролина. Она будто Меллера и
воспитала. Вырастила, значит, дубину на рабочую спину. Тоже, сказывают,
важная барыня - баронша. Приезжала она к нам на завод. Кто видел, говорили
- сильно сытая, вроде стоячей перины, ежели сдаля поглядеть.
И почему-то эта тетка Каролина считалась понимающей в фигурном литье. Как
новую модель выбирать, так Меллер завсегда с этой теткой совет держал.
Случалось, она и одна выбирала. В литейном подсмеивались:
- Подобрано на немецкой тетки глаз - нашему брату не понять.
Ну, так вот... Уехала эта немецкая тетка Каролина куда-то за границу. Долго
там ползала. Кто говорит - лечилась, кто говорит - забавлялась на старости
лет. Это ее дело. Только в ту пору как раз торокинская чугунная бабушка и
выскочила, а за ней и другие такие штучки воробушками вылетать стали и
ходко по рукам пошли.
Меллеру, видно, не до этого было, либо он на барыши позарился, только
облегчение нашим мастерам и случилось. А как приехала немецкая тетка домой,
так сразу перемена делу вышла.
Визгом да слюной чуть не изошлась, как увидела чугунную бабушку. На
племянничка своего поднялась, корит его всяко в том смысле: скоро, дескать,
до того дойдешь, что своего кучера либо дворника себе на стол поставишь.
Позор на весь свет!
Меллер, видно, умишком небогат был, забеспокоился:
- Простите-извините, любезная тетушка, недоглядел. Сейчас дело поправим.
И пишет выговор управляющему со строгим предписаньем - всех нововыявленных
заводских художников немедленно с завода долой, а модели их навсегда
запретить.
Так вот и плюнула немецкая тетка Каролинка со своим дорогим племянничком
нашим каслинским мастерам в самую душу. Ну, только чугунная бабушка за все
отплатила.
Пришла раз Каролинка к важному начальнику, с которым ей говорить-то с
поклоном надо. И видит - на столе у этого начальника, на самом видном
месте, торокинская работа стоит. Каролинка, понятно, смолчала бы, да хозяин
сам спросил:
- Ваших заводов литье?
- Наших,- отвечает.
- Хорошая,- говорит,- вещица. Живым от нее пахнет.
Пришлось Каролинке поддакивать:
- О, та! Ошень превосходный рапот.
Другой раз случай за границей вышел. Чуть ли не в Париже. Увидела Каролинка
торокинскую работу и давай всякую пустяковину молоть:
- По недогляду, дескать, эта отливка прошла. Ничем эта старушка не
замечательна.
Каролинке на это вежливенько и говорят:
- Видать, вы мадама, без понятия в этом деле. Тут живое мастерство ценится,
а оно всякому понимающему сразу видно.
Пришлось Каролинке и это проглотить.
Приехала домой, а там любезный племянничек пеняет:
- Что же вы, дорогая тетушка, меня конфузите да в убыток вводите.
Отливки-то, которые по вашему выбору, вовсе никто не берет. Совладельцы
даже обижаются, да и в газетах нехорошо пишут.
И подает ей газетку, а там прописано про наше каслинское фигурное литье.
Отливка, дескать, лучше нельзя, а модели выбраны - никуда. К тому
подведено, что выбор доверен не тому, кому надо.
- Либо,- говорит,- в Каслях на этом деле сидит какой чудак с чугунными
мозгами, либо оно доверено старой барыне немецких кровей.
Кто-то, видно, прямо метил в немецкую Каролинку. Может, заводские художники
дотолкали.
Меллер-Закомельский сильно старался узнать, кто написал, да не добился. А
Каролинку после того случаю пришлось все-таки отстранить от заводского
дела. Другие владельцы настояли. Так она, эта Каролинка, с той поры прямо
тряслась от злости, как случится где увидеть торокинскую работу.
Да еще что? Стала эта чугунная бабушка мерещиться Каролинке.
Как останется в комнате одна, так в дверях и появится эта фигурка и сразу
начинает расти. Жаром от нее несет, как от неостывшего литья, а она еще
упреждает:
- Ну-ко, ты, перекисло тесто, поберегись, кабы не изжарить.
Каролинка в угол забьется, визг на весь дом подымет, а прибегут - никого
нет.
От этого перепугу будто и убралась к чертовой бабушке немецкая тетушка.
Памятник-то в нашем заводе отливали. Немецкой, понятно, выдумки: крылья
большие, а легкости нет. Старый Кузьмич перед бронзировкой поглядел на
памятник, поразбирал мудреную надпись да и говорит:
- Ангел яичко снес да и думает; то ли садиться, то ли подождать?
После революции в ту же чертову дыру замели Каролинкину родню - всех
Меллеров-Закомельских, которые убежать не успели.
Полсотни годов прошло, как ушел из жизни с большой обидой неграмотный
художник Василий Федорыч Торокин, а работа его и теперь живет.
В разных странах на письменных столах и музейных полках сидит себе чугунная
бабушка, сухонькими пальцами нитку подкручивает, а сама маленько на улыбе -
вот-вот ласковое слово скажет:
- Погляди-ко, погляди, дружок, на бабку Анисью. Давно жила. Косточки мои,
поди, в пыль рассыпались, а нитка моя, может, и посейчас внукам-правнукам
служит. Глядишь, кто и помянет добрым словом. Честно, дескать, жизнь
прожила и по старости сложа руки не сидела. Али взять хоть Васю Торокина. С
пеленок его знала, потому в родстве мы да и по суседству. Мальчонком стал в
литейную бегать. Добрый мастер вышел. С дорогим глазом, с золотой рукой.
Изобидели его немцы, хотели его мастерство испоганить, а что вышло? Как
живая, поди-ко, сижу, с тобой разговариваю, памятку о мастере даю - о
Василье Федорыче Торокине.
Так-то, милачок! Работа - она штука долговекая. Человек умрет, а дело его
останется. Вот ты и смекай, как жить-то.
Герой сказа, рабочий Каслинского завода Василий Федорович Торокин,
художник-самоучка, жил в конце XIX и начале XX века. Создал ряд прекрасных
скульптур из чугуна.
