Две ящерки

Нашу-то Полевую, сказывают, казна ставила. Никаких еще заводов тогда в
здешних местах не было. С боем шли. Ну, казна, известно. Солдат послали.
Деревню-то Горный Щит нарочно построили, чтоб дорога без опаски была. На
Гумешках, видишь, в ту пору видимое богатство поверху лежало, - к нему и
подбирались. Добрались, конечно. Народу нагнали, завод установили, немцев
каких-то навезли, а не пошло дело. Не пошло и не пошло. То ли немцы
показать не хотели, то ли сами не знали - не могу объяснить, только
Гумешки-то у них безо внимания оказались. С другого рудника брали, а он
вовсе работы не стоил. Вовсе зряшный рудничишко, тощенький. На таком
доброго завода не поставишь. Вот тогда наша Полевая и попала Турчанинову.

До того он - этот Турчанинов - солью промышлял да торговал на строгановских
землях и медным делом тоже маленько занимался. Завод у него был. Так себе
заводишко. Мало чем от мужичьих самоделок отошел. В кучах руду-то обжигали,
потом варили, переваривали, да еще хозяину барыш был. Турчанинову, видно,
этот барыш поглянулся.

Как услышал, что у казны медный завод плохо идет, так и подъехал: нельзя ли
такой завод получить? Мы, дескать, к медному делу привышны - у нас пойдет.

Демидовы и другие заводчики, кои побогаче да поименитее, ни один не
повязался. "У немцев, - думают, - толку не вышло - на что такой завод?
Убыток один". Так Турчанинову наш завод и отдали да еще Сысерть на придачу.
Эко-то богатство и вовсе даром!

Приехал Турчанинов в Полевую и мастеров своих привез. Насулил им, конечно,
того-другого. Купец, умел с народом обходиться! Кого хочешь обвести мог.

- Постарайтесь, - говорит, - старички, а уж я вам по гроб жизни...

Ну, ласковый язычок, - напел! Смолоду на этом деле - понаторел! Про немцев
тоже ввернул словечко:

- Неуж против их не выдюжите?

Старикам большой охоты переселяться со своих мест не было, а это слово
насчет немцев-то задело. Неохота себя ниже немцев показать. Те еще сами нос
задрали, свысока на наших мастеров глядят, будто и за людей их не считают.
Старикам и вовсе обидно стало. Оглядели они завод. Видят, хорошо устроено
против ихнего-то. Ну, казна строила. Потом на Гумешки походили, руду
тамошнюю поглядели да и говорят прямо:

- Дураки тут сидели. Из такой-то руды да в этаких печах половина на
половину выгнать можно. Только, конечно, соли чтобы безотказно было, как по
нашим местам.

Они, слышь-ко, хитрость одну знали - руду с солью варить. На это и
надеялись. Турчанинов уверился на своих мастеров и всем немцам отказал:

- Больше ваших нам не требуется.

Немцам что делать, коли хозяин отказал! Стали собираться, кто домой, кто на
другие заводы. Только им все-таки удивительно, как одни мужики управляться
с таким делом станут. Немцы и подговорили человек трех из пришлых, кои у
немцев при заводе работали.

- Поглядите, - говорят, - нет ли у этих мужиков хитрости какой. На что они
надеются, - за такое дело берутся? Коли узнаете, весточку нам подайте, а уж
мы вам отплатим.

Один из этих, кого немцы подбивали, добрый парень оказался. Он все нашим
мастерам и рассказал. Ну, мастера тогда и говорят Турчанинову:

- Лучше бы ты всех рабочих на медный завод из наших краев набрал, а то
видишь, что выходит. Поставишь незнамого человека, а он, может, от немцев
подосланный. Тебе же выгода, чтобы нашу хитрость с медью другие не знали.

Турчанинов, конечно, согласился, да у него еще и своя хитрость была. Про
нее мастерам не сказал, а сам думает: "К руке мне это".

Тогда, видишь, Демидовы и другие заводчики здешние всяких беглых принимали,
башкир тоже, староверов там и протча. Эти, дескать, подешевле и ответу за
них нет, - что хошь с ними делай. Ну, а Турчанинов по-другому, видно,
считал:

- Наберешь таких-то, с бору да с сосенки, потом не управишься, себе не рад
станешь. Беглые народ бывалый, - один другого подучать станут. У башкир
опять язык свой и вера другая, - не углядишь за ними. Переманю-ка лучше из
дальних мест зазнамо да перевезу их с семьями. Куда тогда он убежит от
семьи-то? Спокойно будет, а как зажму в руке, так еще поглядим, у кого
выгоды больше закаплет. А беглых да башкир либо еще каких вовсе и к заводам
близко подпускать не надо.

Так оно, слышь-ко, и вышло потом. По нашим заводам, известно, все одного
закону. У тагильских вон мне случалось бывать, так у их этих вер-то не
пересчитать, а у нас слыхом не слыхали, чтоб кто по какой другой вере
ходил. Ну, из других народов тоже нет, окромя начальства. Однем словом,
подогнанно.

Тогда те речи плавильных мастеров Турчанинову шибко к сличью пришлись. Он и
давай наговаривать:

- Спасибо, старички, что надоумили. Век того не забуду. Все как есть по
вашему наученью устрою. Завод в наших местах прикрою и весь народ сюда
перевезу. А вы еще подглядите каких людей понадежнее, я их выкуплю, либо на
срока заподряжу. Потрудитесь уж, сделайте такую милость, а я вам...

И опять, значит, насулил свыше головы. Не жалко ему! Вином их поит,
угощенье поставил, сам за всяко просто пирует с ними, песни поет, пляшет.
Ну, обошел стариков.

Те приехали домой и давай расхваливать:

- Места привольные, угодья всякие, медь богатимая, заработки, по всему
видать, добрые будут. Хозяин простяга. С нами пил-гулял, не гнушался. С
таким жить можно.

А турчаниновски служки тут как тут. На те слова людей ловят. Так и набрали
народу не то что для медного заводу, а на все работы хватит. Изоброчили
больше, а кого и вовсе откупили. Крепость, вишь, была. Продавали людей-то,
как вот скот какой.

Мешкать не стали, в то же лето перевезли всех с семьями на новые места - в
Полевую нашу. Назад дорогу, конечно, начисто отломили. Не говоря о
купленных, оброчным и то обратно податься нельзя. Насчитали им за перевозку
столько, что до смерти не выплатишь. А бежать от семьи кто согласен? Своя
кровь, жалко. Так и посадил этих людей Турчанинов. Всё едино, как цепью
приковал.

Из старых рабочих на медном заводе только того парнюгу оставили, который
про немецкую хитрость мастерам сказал. Турчанинов и его хотел в гору
загнать, да один мастер усовестил:

- Что ты это! Парень полезное нам сделал. Надо его к делу приспособить -
смышленый, видать. Потом и спрашивает у парня:

- Ты что при немцах делал?

- Стенбухарем, - отвечает, - был.

- Это по-нашему что же будет?

- По-нашему, около пестов ходил - руду толчи да сеять.

- Это, - говорит мастер, - дело малое - в сетенку бухать. А засыпку
немецкую знаешь?

- Нет, - отвечает, - не допущали наших. Свой у них был. Наши только
подтаскивали, кому сколько велит. По этой подноске я и примечал маленько.
Понять было охота. За карнахарем тоже примечать случалось. Это который у
них медь чистил, а к плавке вовсе допуску не было.

Мастер послушал-послушал и сказал твердое слово:

- Возьму тебя подручным. Учить буду по совести, а ты обратное мне говори,
что полезное у немцев видел.

Так этого парня - Андрюхой его звали - при печах и оставили. Он живо к делу
приобык и скоро сам не хуже того мастера стал, который его учил-то.

Вот прошло годика два. Вовсе не так в Полевой стало, как при немцах. Меди
во много раз больше пошло. Загремели наши Гумешки. По всей земле про них
слава прошла. Народу, конечно, большое увеличенье сделалось, и всё из тех
краев, где у Турчанинова раньше заводишко был. У печей полно, а в горе и
того больше. У Турчанинова на это большая охота проявилась - деньги-то
огребать. Ему сколь хошь подай - находил место. Навидячу богател. На что
Строгановы, и тех завидки взяли. Жалобу подали, что Гумешки на их землях
приходятся и Турчанинову зря попали. Надо, дескать, их отобрать да им -
Строгановым - отдать. Только Турчанинов в те годы вовсе в силу вошел. С
князьями да сенаторами попросту. Отбился от Строгановых. При деньгах-то
долго ли!

Ну, народу, конечно, тяжело приходилось, а мастерам плавильным еще и
обидно, что обманул их.

Сперва, как дело направлялось, мяконько похаживал перед этими мастерами.

- Потерпите, старички! Не вдруг Москва строилась. Вот обладим завод
по-хорошему, тогда вам большое облегченье выйдет.

А какое облегченье? Чем дальше, тем хуже да хуже. На руднике вовсе людей
насмерть забивают, и у печей начальство лютовать стало. Самолучших мастеров
по зубам бьют да еще приговаривают:

- На то не надейтесь, что хитрость с медью показали. Теперь лучше плавень
знаем. Скажем вот барину, так он покажет!

Турчанинова тогда уже все барином звали. Барин да барин, имени другого не
стало. На завод он вовсе и дорожку забыл. Некогда, вишь, ему, - денег
много, считать надо.

Вот мастера, которые подбивали народ переселяться в здешние места, и
говорят:

- Надо к самому сходить. Он, конечно, барином стал, а все-таки
обходительный мужик, понимает дело. Не забыл, поди, как с нами пировал?
Обскажем ему начистоту.

Вот и пошли всем народом, а их и не допустили.

- Барин, - говорят, - кофею напился и спать лег. Ступайте-ко на свои места
к печам да работайте хорошенько. Народ зашумел:

- Какой такой сон не к месту пришел! Время о полдни, а он спать! Разбуди!
Пущай к народу выходит!

На те слова барин и вылетел. Выспался, видно. С ним оборуженных сколько
хошь. А подручный тот - Андрюха-то, человек молодой, горячий, не испугался,
громче всех кричит, корит барина всяко. В конце концов и говорит:

- Ты про соль-то помнишь? Что бы ты без нее был?

- Как, - отвечает барин, - не помнить! Схватить этого, выпороть да посолить
хорошенько! Память крепче будет.

Ну, и других тоже хватать стали, на кого барин указывал. Только он,
сказывают, страсть хитрый был, - не так распорядился, как казенно
начальство. Не зря людей хватал, а со сноровкой: чтоб изъян своему карману
не сделать. На завод хоть не ходил, а через наушников до тонкости про
всякого знал, кто чем дышит. Тех мастеров, кои побойчее да поразговорчивее,
всех отхлестали, а которые потишае, - тех не задел. Погрозил только им:

- Глядите у меня! То же вам будет, коли стараться не станете!

Ну, те испугались, за двоих отвечают, за всяким местом глядят - порухи бы
не вышло. Только все-таки людей недохватка - как урону не быть? Стали один
по одному старых мастеров принимать, а этого, который Андрюху учил, вовсе в
живых не оказалось. Захлестали старика. Вот Андрюху и взяли на его место.
Он сперва ничего - хорошим мастером себя показал. Всех лучше у него дело
пошло. Тур-чаниновски прислужники думают - так и есть, подшучивают еще над
парнем, Соленым его прозвали. Он без обиды к этому. Когда сам пошутит:

- Солено-то мяско крепче.

Ну вот, так уверились в него, а он тогда исхитрился, да и посадил козлов
сразу в две печи. Да так, слышь-ко, ловко заморозил, что крепче нельзя. Со
сноровкой сделал.

Его, конечно, схватили да в гору на цепь. Руднишные про Андрюху наслышаны
были, всяко старались его вызволить, а не вышло. Стража понаставлена, людей
на строгом счету держат... Ну, никак...

Человеку долго ли на цепи здоровье потерять? Хоть кого крепче будь, не
выдюжит. Кормежка, вишь, худая, а воды когда принесут, когда и вовсе нет -
пей руднишную! А руднишная для сердца шибко вредная.

Помаялся так-то Андрюха с полгода ли, с год - вовсе из сил выбился. Тень
тенью стал, - не с кого работу спрашивать.

Руднишный надзиратель и тот говорит:

- Погоди, скоро тебе облегченье выйдет. Тут, в случае, и закопаем, без
хлопот.

Хоронить, значит, ладится, да и сам Андрюха видит - плохо дело. А молодой,
- умирать неохота.

"Эх, - думает, - зря люди про Хозяйку горы сказывают. Будто помогает она.
Коли бы такая была, неуж мне не пособила бы? Видела, поди, как человека в
горе замордовали. Какая она Хозяйка! Пустое люди плетут, себя тешат".

Подумал так да и свалился, где стоял. Так в руднишную мокреть и мякнулся,
только брызнуло. Холодная она - руднишная-то вода, а ему все равно - не
чует. Конец пришел.

Сколько он пролежал тут - и сам не знает, только тепло ему стало. Лежит
будто на травке, ветерком его обдувает, а солнышко так и припекает, так и
припекает. Как вот в покосную пору.

Лежит Андрюха, и в голове думка: "Это мне перед смертью солнышко
приснилось". Только ему все жарче да жарче. Он и открыл глаза. Себе не
поверил сперва. Не в забое он, а на какой-то лесной горушечке. Сосны
высоченные, на горушке трава негустая и камешки мелконькие - плитнячок
черный. Справа у самой руки камень большой, как стена ровный, выше сосен.

Андрюха давай-ко себя руками ощупывать - не спит ли. Камень заденет, травку
сорвет, ноги принялся скоблить - изъедены ведь грязью-то... Выходит, - не
спит, и грязь самая руднишная, а цепей на ногах нет.

"Видно, - думает, - мертвяком меня выволокли, расковали, да и положили тут,
а я отлежался. Как теперь быть? В бега кинуться али подождать, что будет?
Кто хоть меня в это место притащил?"

Огляделся и видит - у камня туесочек стоит, а на нем хлеб, ломтями
нарезанный. Ну, Андрюха и повеселел:

"Свои, значит, вытащили и за мертвого не считали. Вишь, хлеба поставили, да
еще с питьем! По потемкам, поди, навестить придут. Тогда все и узнаю".

Съел Андрюха хлеб до крошки, из туеска до капельки все выпил и подивился, -
не разобрал, что за питье. Не хмелит будто, а так силы и прибавляет. После
еды-то вовсе ему хорошо стало. Век бы с этого места не ушел. Только то и
думает:

"Как дальше? Хорошо, если свои навестят, а вдруг вперед начальство набежит?
Надо оглядеться хоть, в котором это месте. Тоже вот в баню попасть бы!
Одежонку какую добыть!"

Однем словом, пришла забота. Известно, живой о живом и думает. Забрался он
на камень, видит - тут они, Гумешки-то, и завод близко, даже людей видно, -
как мухи ползают. Андрюхе даже боязно стало - вдруг оттуда его тоже увидят.
Слез с камня, сел на старое место, раздумывает, а перед ним ящерки бегают.
Много их. Всякого цвету. А две на отличку. Обе зеленые. Одна побольше,
другая поменьше.

Вот бегают ящерки. Так и мелькают по траве-то, как ровно играют. Тоже,
видно, весело им на солнышке. Загляделся на них Андрюха и не заметил, как
облачко набежало. Запокапывало, и ящерки враз попрятались. Только те две
зеленые-то не угомонились, всё друг за дружкой бегают и вовсе близко от
Андрюхи. Как посильнее дождичек пошел, и они под камешки спрятались. Сунули
головенки, - и нет их. Андрюхе это забавно показалось. Сам-то он от дождя
прятаться не стал. Теплый да, видать, и ненадолго. Андрюха взял и разделся.

"Хоть, - думает, - которую грязь смоет", - и ремки свои под этот дождик
разостлал.

Прошел дождик, опять ящерки появились. Туда-сюда шныряют, и сухоньки все.
Ну, а ему холодно стало. К вечеру пошло, - у солнышка сила не та. Андрюха
тут и подумал:

"Вот бы человеку так же. Сунулся под камень - тут тебе и дом".

Сам рукой и уперся в большой камень, с которого на завод и Гумешки глядел.
Не то чтобы в силу уперся, а так легохонько толкнул в самый низ. Только
вдруг камень качнулся, как повалился на него. Андрюха отскочил, а камень
опять на место стал.

"Что, - думает, - за диво? Вон какой камень, а еле держится. Чуть меня не
задавил".

Подошел все ж таки поближе, оглядел камень со всех сторон. Никаких щелей
нет, глубоко в землю ушел. Уперся руками в одном месте, в другом. Ну, скала
и скала. Разве она пошевелится.

"Видно, у меня в голове круженье от нездоровья. Почудилось мне", - подумал
Андрюха и сел опять на старое место.

Те две ящерки тут же бегают. Одна ткнула головенкой в том же месте, какое
Андрюха сперва задевал, камень и качнулся. По всей стороне щель прошла.
Ящерка туда юркнула, и щели не стало. Другая ящерка пробежала до конца
камня да тут и притаилась, сторожит будто, а сама на Андрюху поглядывает:

- Тут, дескать, выйдет. Некуда больше.

Подождал маленько Андрюха, - опять по низу камня чутошная щелка прошла,
потом раздаваться стала. В другом-то конце из-под камня ящерка головенку
высунула, оглядывается, где та - другая-то, а та прижалась, не шевелится.
Выскочила ящерка, другая и скок ей на хребетик - поймала, дескать! - и
глазенками блестит, радуется. Потом обе убежали. Только их и видел. Как
показали Андрюхе, в котором месте заходить, в котором выходить.

Оглядел еще раз камень. Целехонек он, даже званья нет, чтобы где тут
трещинка была.

"Ну-ко, - думает, - попытаю еще раз".

Уперся опять в том же месте в камень, он и повалился на Андрюху. Только
Андрюха на это безо внимания - вниз глядит. Там лестница открылась, и
хорошо, слышь-ко, улаженная, как вот в новом барском доме. Ступил Андрюха
на первую ступеньку, а обе ящерки шмыг вперед, как дорогу показывают.
Спустился еще ступеньки на две, а сам все за камень держится, думает:

"Отпущусь - закроет меня. Как тогда в потемках-то?"

Стоит, и обе ящерки остановились, на него смотрят, будто ждут. Тут Андрюха
и смекнул:

"Видно, Хозяйка горы смелость мою пытает. Это, говорят, у ней первое дело".

Ну, тут он и решился. Смело пошел, и как голова ниже щели пришлась,
отпустился рукой от камня. Закрылся камень, а внизу как солнышко взошло -
все до капельки видно стало.

Глядит Андрюха, а перед ним двери створные каменные, все узорами
изукрашенные, а вправо-то однополотная дверочка. Ящерки к ней подошли - в
это, дескать, место. Андрюха отворил дверку, а там - баня. Честь честью
устроена, только все каменное. Полок там, колода, ковшик и протча. Один
веничек березовый. И жарко страсть - уши береги. Андрюха обрадовался. Хотел
первым делом ремки свои выжарить над каменкой. Только снял их - они куда-то
и пропали, как не было. Оглянулся, а по лавкам рубахи новые разложены и
одежи на спицах сколь хошь навешано. Всякая одежа: барская, купецкая,
рабочая. Тут Андрюха и думать не стал, залез на полок и отвел душеньку -
весь веник измочалил. Выпарился лучше нельзя, сел - отдышался. Оделся потом
по-рабочему, как ему привычно. Вышел из баньки, а ящерки его у большой
двери ждут.

Отворил он - что такое? Палата перед ним, каких он и во сне не видал.
Стены-то все каменным узором изукрашены, а посередке стол. Всякой еды и
питья на нем наставлено. Ну, Андрюха уж давно проголодался. Раздумывать не
стал, за стол сел. Еда обыкновенная, питье не разберешь. На то походит,
какое он из туесочка-то пил. Сильное питье, а не хмелит.

Наелся-напился Андрюха, как на самом большом празднике либо на свадьбе,
ящеркам поклонился:

- На угощенье, хозяюшки!

А они сидят обе на скамеечке высоконькой, головенками помахивают:

- На здоровье, гостенек! На здоровье!

Потом одна ящерка - поменьше-то - соскочила со скамеечки и побежала.
Андрюха за ней пошел. Подбежала она ко кровати, остановилась - ложись,
дескать, спать теперь! Кровать до того убранная, что и задеть-то ее боязно.
Ну, все-таки Андрюха насмелился. Лег на кровати и сразу уснул. Тут и свет
потух.

А на Гумешках тем временем руднишный надзиратель переполошился. Заглянул
утром в забой, - жив ли прикованный, - а там одна цепь. Забеспокоился
надзиратель, запобегивал:

- Куда девался? Как теперь быть?

Пометался-пометался, никаких знаков нет, и на кого подумать - не знает.
Сказать начальству боится - самому отвечать придется. Скажут - плохо
глядел. Вот этот руднишный надзиратель и придумал обрушить кровлю над тем
местом. Не шибко это просто, а исхитрился все-таки, - кое с боков подгреб,
кое сверху наковырял. Тогда и по начальству сказал. Начальство, видно, не
крепко в деле понимало, поверило.

- И то, - говорит, - обвал. Вишь, как его задавило, чуть цепь видно.

Надзиратель, конечно, поет:

- Отрывать тут не к чему. Кровля вон какая ненадежная, руды настоящей давно
нет, а мертвому не все ли равно, где лежать.

Руднишные видели, конечно, - подстроено тут, а молчали.

"Отмаялся, - думают, - человек. Чем ему поможешь?"

Так начальство и барину сказало:

- Задавило, дескать, того, Соленого-то, который нарочно в печи козлов
посадил.

Барин и тут свою выгоду не забыл:

- Это, - говорит, - его сам бог наказал. Надо про эту штуку попам сказать.
Пущай народ наставляют, как барину супротивничать.

Попы и зашумели. Весь народ про Андрюху узнал, что его кровлей задавило.
Пожалели, конечно:

- Хороший парень был. Немного таких осталось. А он что? После бани-то спит
да спит. Тепло ему, мягко. День проспал, два проспал, на другой бок
перевернулся да пуще того. Выспался все-таки и вовсе здоровый стал, будто
не хворал и в руднике не бывал. Глядит - стол опять полнехонек, и обе
ящерки на скамейке сидят, поглядывают.

Наелся, напился Андрюха, ящеркам поклонился да и говорит:

- Теперь не худо бы барину Турчанинову за соль спасибо сказать. Подарочек
сделать, чтоб до слез чихнул.

Одна ящерка - поменьше-то - сейчас соскочила со скамейки и побежала.
Андрюха за ней. Привела его ящерка к другой двери. Отворил, а там тоже
лестница, в потолок идет. На потолке скобочка медная, как ручка. Андрюха,
понятно, догадался, к чему она. Поднялся по лестнице, повел эту скобочку,
выход и открылся. Вышел Андрюха на горушечку, а время, глядит, к вечеру -
солнышко на закате.

"Это, - думает, - мне и надо. Схожу по потемкам на рудник. Может, повидаю
кого, узнаю, как у них там и в заводе что".

Пошел потихоньку. Сторожится, конечно, как бы его не увидели, кому не надо.
Подобрался к руднику, за вересовым кустом притаился. Людей у руды много, а
подходящего случаю не выходит. Либо грудками копошатся, либо не те люди.
Темненько уж стало. Тут и отбился один, близко подошел. Парень простоватый,
а так надежный. Вместе с Андрюхой у печей ходил, да тоже на Гумешки попал.
Андрюха и говорит ему негромко:

- Михайло! Иди-ко поближе.

Тот сперва пошел на голос, потом остановился, спрашивает:

- Кому надо?

- Иди, говорю, ближе.

Михайло еще подался, а уж, видать, боится чего-то. Андрюха тогда и выглянул
из-за куста, показаться хотел, чтоб он не сомневался. Михайло сойкнул да
бежать. Как нарочно в ту пору еще бабеночку одну к тому месту занесло. Она
тоже Андрюху-то увидала. Визг подняла - уши затыкай.

- Ой, батюшки, покойник! Ой, покойник! Михайло тоже кричит:

- Андрюху Соленого видел! Как есть такой показался, как до рудника был! Вон
за тем кустом вересовым!

В народе беспокойство пошло. Побежали которые с рудника, а начальство
вперед всех. Другие говорят:

- Надо поглядеть, что за штука! Пошли тулаем, а так Андрюхе неладно
показалось. "Покажись, - думает, - зря-то, а мало ли кто в народе случится".

Он и отошел подальше в лес. Те побоялись глубоко-то заходить, потолклись
около куста, расходиться стали.

Андрюха тут и удумал. Обошел Гумешки лесом да ночью прямо на медный завод.
Увидели его там - перепугались. Побросали всё, да кто куда. Надзиратель
ночной с перепугу на крышу залез. На другой день уже его сняли -
обеспамятел вовсе... Андрюха и походил у печей-то... Опять все наглухо
заморозил да к барину.

Тот, конечно, прослышал о покойнике, попов велел нарядить, только их на ту
пору найти не могли. Тогда барин накрепко заперся в доме и не велел никому
отворять. Андрюха видит - не добудешь, ушел на свое место - в узорчату
палату. Сам думает:

"Погоди! Еще я тебе соль припомню!"

На другой день в заводе суматоха. Шутка ли, во всех печах козлы. Барин
слезами ревет. На Гумешках тоже толкошатся. Им велел отрыть задавленного и
попам отдать, - пущай, дескать, хорошенько захоронят, по всем правилам,
чтоб не встал больше.

Разобрали обвал, а там тела-то и нет. Одна цепь осталась и кольца ножные
целехоньки, не подпилены даже. Тут рудничного надзирателя потянули. Он еще
повертелся, на рабочих хотел свалить, потом уж рассказал, как было дело.
Сказали барину - сейчас перемена вышла. Рвет я мечет:

- Поймать, коли живой!

Всех своих стражников-прислужников нарядил лес обыскивать.

Андрюха этого не знал и вечером опять на горушечку вышел. Сколько, видно,
ни хорошо в подземной палате, а на горушечке лучше. Сидит у камня и
раздумывает, как бы ему со своими друзьями повидаться. Ну, девушка тоже
одна на уме была.

"Небось и она поверила, что умер. Поплакала, поди, сколь-нибудь?"

Как на грех, в ту пору женщины по лесу шли. С покосу ворочались али так,
ягодницы припозднились... Ну, мало ли по лесу народу летом проходит. От той
горушечки близенько шли. Сначала Андрюха слышал, как песни пели, потом и
разговор разбирать стал.

Вот одна-то и говорит:

- Заподумывала, поди, Тасютка, как про Андрюху услыхала. Живой ведь,
сказывают, он. Другая отвечает:

- Как не живой, коли все печи заморозил!

- Ну, а Тасютка-то что? Искать, поди, собралась?

- Дура она, Тасютка-то. Вчера сколь ей говорила, а она старухам своим
верит. Боится, как бы Андрюха к ней под окошко не пришел, а сама ревет.

- Дура и есть. Не стоит такого парня. Вот бы у меня такой был - мертвого бы
не побоялась.

Слышит это Андрюха, и потянуло его поглядеть, кто это Тасютку осудил. Сам
думает: "Нельзя ли через них весточку послать?"

Пошел на голоса. Видит - знакомые девчонки, только никак объявиться нельзя.
Много, видишь, народу-то идет, да еще ребятишки есть. Ну, как объявишься?

Поглядел-поглядел, не показался. Пошел обратно.

Сел на старое место, пригорюнился. А пока он ходил, его, видно, какой-то
барский пес и углядел да потихоньку другим весточку подал. Окружили
горушечку. Радуются все. Самоглавный закричал:

- Бери его!

Андрюха видит - со всех сторон бегут... Нажал на камень да и туда.
Стражники-прислужники подбежали, - никого нет. Куда девался? Давай на тот
камень напирать. Пыхтят - стараются. Ну, разве его сдвинешь? Одумались
маленько, страх опять на них напал:

- Всамделе, видно, покойник, коли через камень ушел. Побежали к барину,
обсказали ему. Того и запотряхивало с перепугу-то.

- В Сысерть, - говорит, - мне надо. Дело спешное там. Вы тут без меня
ловите. В случае не поймаете - строго взыщу с вас.

Погрозил - и на лошадь да в Сысерть и угнал. Прислужники не знают, что им
делать. Ну, на то вывели - надо горушку караулить. Андрюха там, под
камнем-то, тоже заподумывал: как быть? Сидеть без дела непривычно, а
выходить не приходится.

"Ночью, - думает, - попытаю. Не удастся ли по потемкам выбраться, а там
видно будет".

Надумал эдак-то, хотел еды маленько на дорогу в узелок навязать, а ящерок
нету. Ему как-то без них неловко стало, вроде крадучись возьмет.

"Ладно, - думает, - и без этого обойдусь. Живой буду - хлеба добуду".

Поглядел на узорчату палату, полюбовался, как все устроено, и говорит:

- Спасибо этому дому - пойду к другому. Тут Хозяйка и показалась ему, как
быть должно. Остолбенел парень - красота какая! А Хозяйка говорит:

- Наверх больше ходу нет. Другой дорогой пойдешь. Об еде не беспокойся.
Будет тебе, как захочешь, - заслужил.

Выведет тебя дорога, куда надо. Иди вон в те двери, только, чур, не
оглядывайся. Не забудешь?

- Не забуду, - отвечает, - спасибо тебе за все доброе. Поклонился ей и
пошел к дверям, а там точь-в-точь такая же девица стоит, только еще ровно
краше. Андрюха не вытерпел, оглянулся, - где та-то? А она пальцем грозит:

- Забыл обещанье свое?

- Забыл, - отвечает, - ума в голове не стало.

- Эх, ты, - говорит, - а еще Соленый! По всем статьям парень вышел, а как
девок разбирать, так и неустойку показал. Что мне теперь с тобой делать-то?

- Твоя, - говорит, - воля.

- Ну ладно. На первый раз прощается, другой раз не оглянись. Худо тогда
будет.

Пошел Андрюха, а та, другая-то, сама ему двери отворила. Там штольня пошла.
Светло в ней, и конца не видно.

Оглянулся ли другой раз Андрей и куда его штольня вывела, - про то мне
старики не сказывали. С той только поры в наших местах этого парня больше
не видали, а на памяти держали.

Посолил он Турчанинову-то!

А те - прислужники-то турчаниновски - долго, слышь-ко, камень караулили.
Днем и ночью кругом камня стояли. Нарочно народ ходил поглядеть на этих
дураков. Потом, видно, им самим надоело. Давай тот камень порохом рвать.
Руднишных нагнали. Ну, разломали, конечно, а барин к той поре отутовел, -
отошел от страху да их же ругать.

- Пока, - кричит, - вы пустой камень караулили, мало ли в заводе и на
Гумешках урону вышло. Вон у приказчика-то зад сожгли. Куда годится?