Синюшкин колодец
Жил в нашем заводе парень Илья. Вовсе бобылем остался - всю родню схоронил.
И от всех ему наследство досталось.
От отца - руки да плечи, от матери - зубы да речи, от деда Игната - кайла
да лопата, от бабки Лукерьи - особый поминок. Об этом и разговор сперва.
Она, видишь, эта бабка, хитрая была - по улицам перья собирала, подушку
внучку готовила, да не успела. Как пришло время умирать, позвала бабка
Лукерья внука и говорит:
- Гляди-ка, друг Илюшенька, сколь твоя бабка пера накопила! Чуть не полное
решето! Да и перышки какие! Одно к одному - мелконькие да пестренькие,
глядеть любо! Прими в поминок - пригодится!
Как женишься да принесет жена подушку, тебе и не зазорно будет: не в
диковинку-де мне - свои перышки есть, еще от бабки остались.
Только ты за этим не гонись, за подушкой-то! Принесет - ладно, не принесет
- не тужи. Ходи веселенько, работай крутенько, и на соломке не худо
поспишь, сладкий сон увидишь. Как худых дум в голове держать не станешь,
так и все у тебя ладно пойдет, гладко покатится. И белый день взвеселит, и
темна ноченька приголубит, и красное солнышко обрадует. Ну, а худые думки
заведешь, тут хоть в пень головой - все немило станет.
- Про какие, - спрашивает Илья, - ты, бабушка, худые думки сказываешь?
- А это, - отвечает, - про деньги да про богатство. Хуже их нету. Человеку
от таких думок одно расстройство да маята напрасная. Чисто да по совести и
пера на подушке не наскрести, не то что богатство получить.
- Как же тогда, - спрашивает Илья, - про земельное богатство понимать? Неуж
ни за что считаешь? Бывает ведь...
- Бывать-то бывает, только ненадежно дело: комочками приходит, пылью
уходит, на человека тоску наводит. Про это и не думай, себя не беспокой! Из
земельного богатства, сказывают, одно чисто да крепко. Это когда бабка
Синюшка красной девкой обернется да сама своими рученьками человеку подаст.
А дает Синюшка богатство гораздому да удалому, да простой душе. Больше
никому. Вот ты и попомни, друг Илюшенька, этот мой последний наказ.
Поклонился тут Илья бабке:
- Спасибо тебе, бабка Лукерья, за перья, а пуще всего за наставленье. Век
его не забуду.
Вскорости умерла бабка... Остался Илюха один-одинешенек, сам большой, сам
маленький. Тут, конечно, похоронные старушонки набежали, покойницу обмыть,
обрядить, на погост проводить. Они - эти старушонки - тоже не от сладкого
житья по покойникам бегают. Одно выпрашивают, другое выглядывают. Живо все
бабкино обзаведенье по рукам расхватали. Воротился Илья с могильника, а в
избе у него голым-голехонько. Только то и есть, что сам сейчас на спицу
повесил: зипун да шапка. Кто-то и бабкиным пером покорыстовался: начисто
выгреб из решета. Только три перышка в решете зацепилось. Одно беленькое,
одно черненькое, одно рыженькое.
Пожалел Илья, что не уберег бабкин поминок.
"Надо, - думает, - хоть эти перышки к месту прибрать, а то нехорошо как-то.
Бабка от всей души старалась, а мне будто и дела нет".
Подобрал с полу каку-то синюю ниточку, перевязал эти перышки натуго да и
пристроил себе на шапку.
"Тут, - думает, - самое им место. Как надевать либо снимать шапку, так и
вспомнишь бабкин наказ. А он, видать, для жизни полезный. Всегда его в
памяти держать надо".
Надел потом шапку да зипун и пошел на прииск. Избушку свою и запирать не
стал, потому в ней - ничем-ничего. Одно пустое решето, да и то с дороги
никто не подберет.
Илья возрастной парень был, давно в женихах считался. На прииске-то он
годов шесть либо семь робил. Тогда ведь, при крепости-то, с малолетства
людей на работу загоняли. До женитьбы иной, глядишь, больше десятка годов
уж на барина отхлещет. И этот Илья, прямо сказать, вырос на прииске.
Места тут он знал вдоль и поперек. Дорога на прииск не близкая. На Гремихе,
сказывают, тогда добывали чуть не у Белого камня. Вот Илюха и придумал:
"Пойду-ко я через Зюзельско болотце. Вишь, жарынь какая стоит. Подсохло,
поди, оно, - пустит перебраться. Глядишь, и выгадаю версты три, а то и все
четыре..."
Сказано - сделано. Пошел Илья лесом напрямую, как по осеням с прииска и на
прииск бегали. Сперва ходко шел, потом намаялся и с пути сбился. По
кочкам-то ведь не по прямой дороге. Тебе надо туда, а кочки ведут вовсе не
в ту сторону. Скакал-скакал, до поту наскакался. Ну, выбрался в какой-то
ложок. Посредине место пониже. Тут трава растет - горчик да метлика. А с
боков взгорочки, а на них сосна жаровая. Вовсе, значит, сухое место пошло.
Одно плохо - не знает Илья, куда дальше идти. Сколько раз по этим местам
бывал, а такого ложочка не видывал.
Вот Илья и пошел серединой, меж взгорочков-то. Шел-шел, видит - на полянке
окошко круглое, а в нем вода, как в ключе, только дна не видно. Вода будто
чистая, только сверху синенькой тенеткой подернулась и посредине паучок
сидит, тоже синий.
Илюха обрадовался воде, отпахнул рукой тенетку и хотел напиться. Тут у него
голову и обнесло, - чуть в воду не сунулся и сразу спать захотел.
"Вишь, - думает, - как притомило меня болото. Отдохнуть, видно, надо часок".
Хотел на ноги подняться, а не может. Отполз все ж таки сажени две ко
взгорочку, шапку под голову да и растянулся. Глядит, - а из того водяного
окошка старушонка вышла. Ростом не больше трех четвертей. Платьишко на ней
синее, платок на голове синий и сама вся синехонька, да такая тощая, что
вот подует ветерок - и разнесет старушонку. Однако глаза у ней молодые,
синие да такие большие, будто им тут вовсе и не место.
Уставилась старушонка на парня и руки к нему протянула, а руки все растут
да растут. Того и гляди, до головы парню дотянутся. Руки ровно жиденькие,
как туман синий, силы в них не видно, и когтей нет, а страшно. Хотел Илья
подальше отползти, да силы вовсе не стало.
"Дай, - думает, - отвернусь, - все не так страшно".
Отвернулся да носом-то как раз в перышки и ткнулся. Тут на Илью почихота
нашла. Чихал-чихал, кровь носом пошла, а все конца-краю нет. Только чует -
голове-то много легче стало. Подхватил тут Илья шапку и на ноги поднялся.
Видит - стоит старушонка на том же месте, от злости трясется. Руки у нее до
ног Илье дотянулись, а выше-то от земли поднять их не может. Смекнул Илья,
что у старухи оплошка вышла - сила не берет, прочихался, высморкался да и
говорит с усмешкой:
- Что, взяла, старая? Не по тебе, видно, кусок!
Плюнул ей на руки-то да и пошел дальше. Старушонка тут и заговорила, да
звонко так, вовсе по-молодому:
- Погоди, не радуйся! Другой раз придешь - головы не унесешь!
- А я и не приду, - отвечает Илья.
- Ага! Испугался, испугался! - зарадовалась старушонка.
Илюхе это за обиду показалось. Остановился он да и говорит:
- Коли на то пошло, так нарочно приду - воды из твоего колодца вычерпнуть.
Старушонка засмеялась и давай подзадоривать парня:
- Хвастун ты, хвастун! Говорил бы спасибо своей бабке Лукерье, что ноги
унес, а он еще похваляется! Да не родился еще такой человек, чтоб из
здешнего колодца воду добыть.
- А вот поглядим, родился ли, не родился, - отвечает Илья.
Старушонка, знай, свое твердит:
- Пустомеля ты, пустомеля! Тебе ли воду добыть, коли подойти боишься.
Пустые твои слова! Разве других людей приведешь. Посмелее себя!
- Этого, - кричит Илья, - от меня не дождешься, чтоб я стал других людей
тебе подводить. Слыхал, поди-ка, какая ты вредная и чем людей обманываешь.
Старушонка одно заладила:
- Не придешь, не придешь! Где тебе! Такому-то! Тогда Илья и говорит:
- Ладно, нето. Как в воскресный день ветер хороший случится, так и жди в
гости.
- Ветер тебе на что? - спрашивает старушонка.
- Там видно будет, - отвечает Илья. - Ты только плевок-от с руки смой. Не
забудь, смотри!
- Тебе, - кричит старушонка, - не все равно, какой рукой тебя на дно
потяну? Хоть ты, вижу, и гораздый, а все едино мой будешь. На ветер да
бабкины перья не надейся! Не помогут!
Ну, поругались так-то. Пошел Илья дальше, сам дорогу примечает и про себя
думает:
"Вот она какая, бабка Синюшка. Ровно еле живая, а глаза девичьи,
погибельные, и голос, как у молоденькой, - так и звенит. Поглядел бы, как
она красной девкой оборачивается".
Про Синюшку Илья много слыхал. На прииске не раз об этом говаривали. Вот,
дескать, по глухим болотным местам, а то и по старым шахтам набегали люди
на Синюшку. Где она сидит, тут и богатство положено. Сживи Синюшку с места
- и откроется полный колодец золота да дорогих каменьев. Тогда и греби,
сколь рука взяла. Многие будто ходили искать, да либо ни с чем воротились,
либо с концом загинули.
К вечеру выбрался Илюха на прииск. Смотритель приисковский напустился,
конечно, на Илюху:
- Что долго?
Илья объяснил - так и так, бабку Лукерью хоронил. Смотрителю маленько
стыдно стало, а все нашел придирку:
- Что это у тебя за перья на шапке? С какой радости нацепил?
- Это, - отвечает Илья, - бабкино наследство. Для памяти его тут пристроил.
Смотритель да и другие, кто близко случился, давай смеяться над таким
наследством, а Илья говорит:
- Да, может, я эти перья на весь господский прииск не променяю. Потому - не
простые они, а наговоренные. Белое вот - на веселый день, черное - на
спокойную ночь, а рыженькое - на красное солнышко.
Шутит, конечно. Только тут парень был - Кузька Двоерылко. Он Илюхе-то
ровесником приходился, в одном месяце именинниками были, а по всем статьям
на Илюху не походил. Он, этот Двоерылко, вовсе со справного двора.
По-доброму, такому парню и мимо прииска ходить не надо - полегче бы работа
дома нашлась. Ну, Кузька давно около золота околачивался, свое смышлял, -
не попадет ли штучка хорошая, а унести ее сумею. И верно, насчет того,
чтобы чужое в свой карман прибрать, Двоерылко мастак был. Чуть кто
недоглядел, - Двоерылко уже унес, и найти не могут. Однем словом, ворина.
По этому ремеслу у него и заметка была. Его, вишь, один старатель лопаткой
черканул.
Скользом пришлось, а все же зарубка на память осталась - нос да губы
пополам развалило. По этой приметке Кузьку и величали Двоерылком.
Этот Кузька крепко завидовал Илюхе. Тот, видишь, парень ядреный да
могутный, крутой да веселый, - работа у него и шла податно. Кончил работу -
поел да песню запел, а то и в пляс пошел. На артелке ведь и это бывает.
Против такого парня где же равняться Двоерылому, коли у него ни силы, ни
охоты, да и на уме вовсе другое. Только Кузька по-своему об этом понимал:
"Не иначе, знает Илюшка какую-то словинку, - то он и удачливый, и по работе
ему устатка нет".
Как про перышки то Илья сказал, Кузька и смекнул про себя: "Вот она -
Илюшкина словинка".
Ну, известно, в ту же ночь и украл эти перышки.
На другой день хватился Илья - где перышки? Думает, обронил. Давай искать
по прииску-то. Над Ильей подсмеиваться стали:
- Ты в уме ли, парень! Сколько ног тут топчется, а ты какие-то махонькие
перышки ищешь! В пыль, поди, их стоптали. Да и на что они тебе?
- Как, - отвечает, - на что, коли это бабкина памятка?
- Памятку, - говорят, - надо в крепком месте либо в голове держать, а не на
шапке таскать.
Илья и думает - правду говорят, - и перестал те перышки искать. Того ему и
на мысли не пало, что они худыми руками взяты.
У Кузьки своя забота - за Илюхой доглядывать, как у него теперь дело
пойдет, без бабкиных перышек. Вот и узрил, что Илья ковш старательский взял
да к лесу пошел. Двоерылко за Ильей - думает, не смывку ли где наладил. Ну,
никакой смывки не оказалось, а стал Илья тот ковш на жердинку насаживать.
Сажени четыре жердинка. Вовсе для смывки несподручно. К чему бы это? Еще
пуще Кузька насторожился.
Дело-то к осени пошло, крепко подувать стало. В субботу, как рабочих с
прииска домой отпускали, Илья тоже домой запросился. Смотритель сперва
покочевряжился - ты, дескать, недавно ходил, да и незачем тебе - семейства
нет, а хозяйство свое - перышки-то - на прииске потерял. Ну, отпустил. А
Кузька разве такой случай пропустит? Он спозаранку к тому месту пробрался,
где ковш на жердинке припрятан был. Долго Кузьке ждать-то пришлось, да ведь
воровская сноровка известна. Не нами сказано - вор собаку переждет, не то
что хозяина. На утре подошел Илья, достал ковш да и говорит:
- Эх, перышек-то нету! А ветер добрый. С утра так свистит, - к полдню вовсе
разгуляется.
Впрямь, ветер такой, что в лесу стон стоит. Пошел Илья по своим приметкам,
а Двоерылко за ним крадется да радуется :
"Вот они, перышки-то! К богатству, знать-то, дорожку кажут!"
Долгонько пришлось Илье по приметам-то пробираться, а ветер все тише да
тише. Как на ложок выйти, так и вовсе тихо стало, - ни одна веточка не
пошевельнется. Глядит Илья - старушонка у колодца стоит, дожидается и
звонко так кричит:
- Вояка пришел! Бабкины перья потерял и на ветре прогадал. Что теперь
делать-то станешь? Беги-ко домой да ветра жди! Может, и дождешься!
Сама в сторонке стоит, к Илье рук не тянет, а над колодцем туман, как шапка
синяя, густым-густехонько. Илья разбежался да со взгорочка ковшом-то на
жердине прямо в ту синюю шапку и сунул да еще кричит:
- Ну-ко, ты, убогая, поберегись! Не зашибить бы ненароком.
Зачерпнул из колодца и чует - тяжело. Еле выволок. Старушонка смеется,
молодые зубы кажет.
- Погляжу я, погляжу, как ты ковш до себя дотянешь. Много ли моей водицы
испить доведется!
Задорит, значит, парня. Илья видит - верно, тяжело, - вовсе озлился.
- Пей, - кричит, - сама!
Усилился, поднял маленько ковшик да и норовит опрокинуть на старушонку. Та
отодвинулась. Илья за ней. Она дальше. Тут жердинка и переломилась и вода
разлилась. Старушонка опять смеется:
- Ты бы ковшик-то на бревно насадил... Надежнее бы! Илья в ответ грозится:
- Погоди, убогая! Искупаю еще! Тут старушонка и говорит:
- Ну ладно. Побаловали - и хватит. Вижу, что ты парень гораздый да удалый.
Приходи в месячную ночь, когда вздумаешь. Всяких богатств тебе покажу.
Бери, сколько унесешь. Если меня сверху не случится, скажись: "Без ковша
пришел", - и все тебе будет.
- Мне, - отвечает Илья, - и на то охота поглядеть, как ты красной девкой
оборачиваешься.
- По делу видно будет, - усмехнулась старушонка, опять молодые зубы
показала.
Двоерылко все это до капельки видел и до слова слышал.
"Надо, - думает, - поскорее на прииск бежать да кошели наготовлять. Как бы
только Илюшка меня не опередил!"
Убежал Двоерылко. А Илья взгорочком к дому пошел. Перебрался по кочкам
через болотце, домой пришел, а там одна новость - бабкиного решета не стало.
Подивился Илья - кому такое понадобилось? Сходил к своим заводским дружкам,
поговорил с тем, с другим и обратно на прииск пошел, только не через
болото, а дорогой, как все ходили.
Прошло так дней пяток, а случай тот у Илюхи из головы не выходит - на
работе помнится и сну мешать стал. Нет-нет и увидит он те синие глаза, а то
и голос звонкий услышит:
"Приходи в месячную ночь, когда вздумаешь".
Вот Илюха и порешил:
"Схожу. Погляжу хоть, какое богатство бывает. Может, и сама она мне красной
девкой покажется".
В ту пору как раз молодой месяц народился, ночи посветлее стали. Вдруг на
прииске разговор - Двоерылко потерялся. Сбегали на завод - нету. Смотритель
велел по лесу искать - тоже не оказалось. И то сказать, искали - не
надсажались. Всяк про себя думал: "От того убытку нет, коли вор потерялся".
На том и кончилось.
Как месяц на полный кружок обозначился, Илюха и пошел. Добрался до места.
Глядит - никого нет. Илья все же со взгорочка не спустился и тихонько
молвил:
- Без ковша пришел.
Только сказал, сейчас старушонка объявилась и ласково говорит:
- Милости просим, гостенек дорогой! Давно поджидаю. Подходи да бери,
сколько унесешь.
Сама руками-то как крышку над колодцем подняла, а там и открылось богатства
всякого. Доверху набито. Илье любопытно на такое богатство поглядеть, а со
взгорочка не спускается. Старушонка поторапливать стала:
- Ну, чего стоишь? Бери, говорю, сколько в кошель уйдет.
- Кошеля-то, - отвечает, - у меня нету, да и от бабки Лукерьи я другое
слыхал. Будто только то богатство чисто да крепко, какое ты сама человеку
подашь.
- Вишь ты, привередник какой! Ему еще подноси! Ну, будь по-твоему!
Как сказала это старушонка, так из колодца синий столб выметнуло. И выходит
из этого столба девица-красавица, как царица снаряжена, а ростом до
половины доброй сосны. В руках у этой девицы золотой поднос, а на нем груда
всякого богатства. Песок золотой, каменья дорогие, самородки чуть не по
ковриге. Подходит эта девица к Илюхе и с поклоном подает ему поднос:
- Прими-ко, молодец!
Илья на прииске вырос, в золотовеске тоже бывал, знал, как его - золото-то
- весят. Посмотрел на поднос и говорит старушонке:
- Для смеху это придумано. Ни одному человеку не в силу столько поднять.
- Не возьмешь? - спрашивает старушонка.
- И не подумаю, - отвечает Илья.
- Ну, будь по-твоему! Другой подарок дам, - говорит старушонка.
И сейчас же той девицы - с золотым-то подносом - не стало. Из колодца опять
синий столб выметнуло. Вышла другая девица. Ростом поменьше. Тоже красавица
и наряжена по-купецки. В руках у этой девицы серебряный поднос, на нем
груда богатства. Илья и от этого подноса отказался, говорит старушонке:
- Не в силу человеку столько поднять, да и не своими руками ты подаешь.
Тут старушонка вовсе по-девичьи рассмеялась.
- Ладно, будь по-твоему! Тебя и себя потешу. Потом, чур, не жалеть. Ну, жди.
Сказала, и сразу не стало ни той девицы с серебряным подносом, ни самой
старушонки. Стоял-стоял Илюха - никого нет. Надоело уж ему ждать-то, тут
сбоку и зашуршала трава. Поворотился Илюха в ту сторону. Видит - девчонка
подходит. Простая девчонка, в обыкновенный человечий рост. Годов так
восемнадцати. Платьишко на ней синее, платок на голове синий, и на ногах
бареточки синие. А пригожая эта девчонка - и сказать нельзя. Глаза -
звездой, брови - дугой, губы - малина, и руса коса трубчатая через плечо
перекинута, а в косе лента синяя.
Подошла девчонка к Илюхе и говорит:
- Прими-ка, мил друг Илюшенька, подарочек от чистого сердца.
И подает ему своими белыми рученьками старое бабки Лукерьи решето с
ягодами. Тут тебе и земляника, тут тебе и княженика, и желтая морошка, и
черная смородина с голубикой. Ну, всяких сортов ягода. Полнехонько решето.
А сверху три перышка. Одно беленькое, одно черненькое, одно рыженькое,
натуго синей ниточкой перевязаны.
Принял Илюха решето, а сам как дурак стоит, никак домекнуть не может,
откуда эта девчонка появилась, где она осенью всяких ягод набрала. Вот и
спрашивает:
- Ты чья, красна девица? Скажись, как тебя звать величать?
Девчонка усмехнулась и говорит:
- Бабкой Синюшкой люди зовут, а гораздому да удалому, да простой душе и
такой кажусь, какой видишь. Редко только так-то бывает.
Тогда уж Илюха понял, с кем разговор, и спрашивает:
- Перышки-то у тебя откуда?
- Да вот, - отвечает, - Двоерылко за богатством приходил. Сам в колодец
угодил и кошели свои утопил, а твои-то перышки выплыли. Простой, видно, ты
души парень.
Дальше Илья и не знает, о чем говорить. И она стоит, молчит, ленту в косе
перебирает. Потом промолвила:
- Так-то, мил друг Илюшенька! Синюшка я. Всегда старая, всегда молодая. К
здешним богатствам навеки приставлена.
Тут помолчала маленько да спрашивает:
- Ну, нагляделся? Хватит, поди, а то как бы во сне не привиделась.
И сама вздохнула, как ножом по сердцу парня полыснула. Все бы отдал, лишь
бы она настоящая живая девчонка стала, а ее и вовсе нет.
Долго еще стоял Илья. Синий туман из колодца по всему ложочку пополз, тогда
только стал к дому пробираться. На свету уж пришел. Только заходит в избу,
а решето с ягодами и потяжелело, дно оборвалось, и на пол самородки да
дорогие каменья посыпались.
С таким-то богатством Илья сразу от барина откупился, на волю вышел, дом
себе хороший справил, лошадь завел, а вот жениться никак не может. Все та
девчонка из памяти не выходит. Сна-покою из-за этого решился. И бабки
Лукерьи перышки не помогают. Ни один раз говаривал:
- Эх, бабка Лукерья, бабка Лукерья! Научила ты, как
Синюшкино богатство добыть, а как тоску избыть - не сказала. Видно, сама не
знала.
Маялся-маялся так то и надумал:
"Лучше в тот колодец нырнуть, чем такую муку переносить".
Пошел к Зюзельскому болотцу, а бабкины перышки все же с собой захватил.
Тогда ягодная пора пришлась. Землянику таскать стали.
Только подошел Илья к лесу, навстречу ему девичья артелка. Человек с
десяток, с полными корзинками. Одна девчонка на отшибе идет, годов так
восемнадцати. Платьишко на ней синее, платок на голове синий. И пригожая -
сказать нельзя. Брови - дугой, глаза - звездой, губы - малина, руса коса
трубчатая через плечо перекинута, а в ней лента синяя. Ну, вылитая та. Одна
приметочка разнится: на той баретки синие были, а эта вовсе босиком.
Остолбенел Илья. Глядит на девчонку, и она синими-то глазами зырк да зырк и
усмехается - зубы кажет.
Прочухался маленько Илюха и говорит:
- Как это я тебя никогда не видал?
- Вот, - отвечает, - и погляди, коли охота. На это я проста - копейки не
возьму.
- Где, - спрашивает, - ты живешь?
- Ступай, - говорит, - прямо, повороти направо. Тут будет пень большой. Ты
разбегись да треснись башкой. Как искры из глаз посыплются - тут меня и
увидишь...
Ну, зубоскальничает, конечно, как по девичьему обряду ведется. Потом
сказалась - чья такая, по которой улице живет и как зовут.
Все честь честью. А сама глазами так и тянет, так и тянет.
С этой девчонкой Илюха и свою долю нашел. Только ненадолго. Она, вишь, из
мраморских была. То ее Илюха и не видал раньше-то. Ну, а про мраморских
дело известное. Краше тамошних девок по нашему краю нет, а женись на такой
- овдовеешь. С малых лет около камню бьются - чахотка у них.
Илюха и сам долго не зажился. Наглотался, может, от этой да и от той
нездоровья-то. А по Зюзельке вскорости большой прииск открыли.
Илюха, видишь, не потаил, где богатство взял. Ну, рыться по тем местам
стали и натакались по Зюзельке на богатое золото.
На моих еще памятях тут хорошо добывали. А колодца того так и не нашли.
Туман синий, - тот и посейчас на тех местах держится, богатства кажет.
Мы ведь что! Сверху поковыряли маленько, копни-ко поглубже... Глубокий,
сказывают, тот Синюшкин колодец. Страсть глубокий. Еще добытчиков ждет.
