Гусятница
Давно уж это было: жила-была на свете старая королева, у которой муж
уже умер и осталась одна дочка-красавица. Когда та выросла, то была по-
молвлена с одним королевичем на чужбине.
Настало время вступать им в супружество; королевна должна была отпра-
виться в иноземное государство, и ее мать-королева дала ей в приданое
очень много ценной утвари и украшений, серебра и золота, кубков и всякой
казны - одним словом, все, что принадлежало к ее приданому, потому что
она очень любила свою дочку.
Кроме всего этого старая королева отдала своей дочери и такую служан-
ку в провожатые, которая должна была с нею вместе ехать и передать ее в
руки жениха; каждой из них - и невесте, и камеристке - королева дала по
коню.
Конь королевны звался Фалада и умел говорить.
Когда настал час разлуки, мать-королева пошла в свою опочивальню,
взяла ножичек и порезала им пальцы, так что кровь из них закапала; на
пальцы она наложила тряпочку, накапала на нее три капли крови, отдала
дочке и сказала: "Милое дитятко, прибереги эти капли моей крови; они те-
бе в дороге пригодятся".
Так и распрощались они со слезами; тряпочку королевна спрятала к себе
за пазуху, села на коня и пустилась в путь к своему жениху.
После часового переезда королевне очень захотелось пить, и она сказа-
ла своей камеристке: "Сойди с коня и зачерпни мне воды из ручья в тот
кубок, который ты для меня захватила, мне очень пить хочется". - "Коли
вам пить хочется, - отвечала камеристка, - так вы можете сами сойти с
коня, приклониться к воде и пить, а я вам служанкой не намерена быть".
Королевну так мучила жажда, что она сошла с коня, приклонилась к воде
ручья и стала пить, и не смела золотым кубком воды зачерпнуть.
Невольно вырвалось у нее восклицание: "Ах, Боже мой!" - а три ка-
пельки крови отвечали ей: "Кабы знала это твоя матушка, у ней сердце в
груди разорвалось бы!"
Но королевна только запечалилась, не сказала ни слова и снова села на
коня.
Так проехали они еще много верст; а день был жаркий, солнце палило, и
вскоре жажда стала снова мучить королевну. Проезжая мимо реки, она еще
раз позвала камеристку и сказала: "Сойди с коня и дай мне напиться из
моего золотого кубка". Она уж на нее сердиться и не думала.
Но камеристка отвечала ей еще горделивее: "Коли хотите пить, ступайте
и пейте, а я вашей служанкой быть не намерена".
Тогда сошла королевна с коня от великой жажды, приникла к текучей во-
де, заплакала и сказала: "Ах, Боже мой!" - а три капельки крови ей опять
отвечали: "Кабы знала твоя матушка, у ней сердце в груди разорвалось
бы!"
И между тем, как она жадно пила и к воде наклонялась, выпала у нее
из-за пазухи в воду тряпочка с тремя капельками крови и понесло ее водою
по течению, и она того в волнении своем не приметила...
А камеристка-то это видела и радовалась тому, что она теперь получила
власть над королевной: лишившись трех капелек материнской крови, та ста-
новилась совсем слабою и беспомощною.
Когда она, вернувшись от реки, хотела опять сесть на своего коня, ко-
торый звался Фалада, камеристка сказала ей: "На Фаладе следует мне
ехать, а тебе на моей кляче", - и королевна должна была на это согла-
ситься.
Затем камеристка приказала ей очень грубо, чтобы она сняла с себя ко-
ролевское платье и надела ее, простое, и сверх того под открытым небом
должна была поклясться, что она никому при королевском дворе ни слова не
скажет о том, что они платьями обменялись; а если бы она не дала этой
клятвы, то камеристка грозилась ее на месте убить. Но Фалада все это ви-
дел и все примечал.
И вот камеристка села верхом на Фаладу, а настоящая невеста на ее
плохого коня, и так поехали они далее, до самых ворот королевского зам-
ка.
Там очень обрадовались их прибытию, королевич выбежал им навстречу,
помог камеристке слезть с коня и вообразил себе, что она-то и предназна-
чена ему в супруги.
Он повел ее вверх по лестнице в замок, а настоящая-то королевна долж-
на была внизу дожидаться. Старый король тем временем смотрел из окошка
во двор и заметил, какая она была тонкая, нежная и красивая; тотчас по-
шел он к невесте и спросил ее, что за особа с ней приехала и там во дво-
ре осталась и кто она такова. "Я ее с собой на дороге прихватила, чтобы
не одной мне ехать; дайте ей какуюнибудь работу, чтобы она не оставалась
без дела".
Но у старого короля не было для нее работы, и он сказал только: "Есть
у меня маленький мальчишечка, что гусей пасет, вот пусть тому помогает".
Мальчика того звали Кюрдхен, ему-то и должна была настоящая невеста
помочь гусей пасти.
Вскоре после того ложная невеста стала говорить, молодому королю:
"Милый мой супруг, прошу вас сделать мне маленькое одолжение". - "С удо-
вольствием", - отвечал он. "Так вот, прикажите позвать живодера и отру-
бить голову тому коню, на котором я сюда ехала, потому что он мне очень
досадил по пути сюда".
Так говорила она нарочно, а собственно-то говоря, опасалась того, что
эта лошадь могла бы рассказать, как она обращалась в дороге с королев-
ной.
Дошел и до настоящей королевны слух о том, что верный Фалада должен
умереть, и вот она тайно обещала живодеру дать червонец, если тот ей
окажет маленькую услугу.
В королевском городе были большие мрачные ворота, через которые она
ввечеру и поутру должна была прогонять гусей. Вот под этими воротами она
и просила живодера прибить голову Фалады ей на память. Так и пообещал ей
живодеров помощник, отрубил верному коню голову и прибил гвоздем под
мрачными воротами.
Рано утром, когда она с Кюрдхеном прогоняла гусей под воротами, она
сказала мимоходом:
Висишь ты здесь, мой верный Фалада! - а голова ей отвечала:
А тебе, королевна, гусей гнать надо...
Если б твоя матушка про то дозналась,
Сердце бы ее тогда разорвалось!
Так и прошли они далее за город, и пригнали гусей на пастбище. Придя
на лужок, присела она на травку, распустила свою косу, а коса у ней
блестела как золото, и Кюрдхен это увидел, и очень ему понравился блеск
ее волос, и он захотел парочку их у королевны из косы вырвать.
Тогда она проговорила:
Дуй, подуй-ка, ветерок,
Сдуй с Кюрдхена колпачок;
Вдаль гони его, прошу,
Пока косу расчешу!
И налетел вдруг такой сильный ветер, что сдул с Кюрдхена его колпа-
чок, погнал его вдаль, и мальчик вынужден был за тем колпачком бежать.
Пока он вернулся, королевна расчесала и прибрала свои волосы, и
мальчику не досталось ни одного ее волоска. Тогда мальчик рассердился на
нее и не стал с нею говорить; и так пасли они гусей до самого вечера, а
затем отправились домой.
На другое утро, проходя под мрачными воротами, королевна сказала:
Висишь ты здесь, мой верный Фалада! - а Фалада отвечал ей:
А тебе, королевна, гусей гнать надо...
Если б твоя матушка про то дозналась,
Сердце бы ее тогда разорвалось!
А придя на пастбище, села она опять на лужок и опять стала расчесы-
вать свои волосы, и Кюрдхен стал опять за нею бегать и хотел ее ухватить
за волосы; но она проговорила:
Дуй, подуй-ка, ветерок,
Сдуй с Кюрдхена колпачок;
Вдаль гони его, прошу,
Пока косу расчешу!
И налетел ветер, и сорвал с головы у мальчика его колпачок, и приш-
лось ему долго за ним бегать, а когда он вернулся, она уж давно прибрала
свои волосы, и он ни одного волоска от нее добыть не мог; и опять они
пасли своих гусей до вечера.
Под вечер, однако же, когда они гусей пригнали, Кюрдхен пошел к ста-
рому королю и сказал: "С этой девушкой я не хочу больше гусей пасти". -
"А почему бы так?" - спросил король. "Да она мне целый день досаждает".
Старый король стал расспрашивать его, чем она ему досаждает. На это
Кюрдхен сказал: "Утром, когда мы с гусями проходим под мрачными ворота-
ми, а там лошадиная голова на стене повешена, она той голове говорит:
Висишь ты здесь, мой верный Фалада! - а голова ей отвечает:
А тебе, королевна, гусей гнать надо...
Если б твоя матушка про то дозналась,
Сердце бы ее тогда разорвалось!
А затем он рассказал королю, что каждое утро происходит на гусином
пастбище и как он должен по ветру гоняться за своей шляпенкой.
Старый король приказал ему на следующий день опять гнать гусей с ко-
ролевной, а сам спозаранок засел позади мрачных ворот и слышал своими
ушами, как она говорила с головой своего Фалады; затем пошел он за нею
следом на пастбище и спрятался за куст на лужайке.
Тут вскоре он своими собственными глазами увидел, как Кюрдхен и гу-
сятница пригнали стадо гусей и как она потом села и распустила свои во-
лосы, блестевшие как золото. Вслед за тем она опять-таки сказала:
Дуй, подуй-ка, ветерок,
Сдуй с Кюрдхена колпачок;
Вдаль гони его, прошу,
Пока косу расчешу!
И опять налетел порыв ветра и унесся с колпачком Кюрдхена вдаль, так
что тот должен был за ним долго бегать, а гусятница тем временем преспо-
койно расчесывала и плела свои косы, и старый король все это наблюдал из
своей засады.
Никем не замеченный, вернулся он домой, и когда вечером гусятница
пригнала гусей с пастбища, он отозвал ее в сторону и спросил, почему она
все это делает.
"Этого не смею я вам сказать, - отвечала гусятница, - не смею я нико-
му на свое горе пожаловаться, потому что я поклялась об этом молчать, не
то придется мне жизнь потерять".
Но король настаивал и продолжал допрашивать, и все же ничего от нее
не мог добиться. "Ну, - сказал он, - если уж ты мне ничего сказать не
хочешь, так вот поделись своим горем с этою железною печкой", - да на
том и ушел.
Тогда влезла королевна в железную печь, стала плакать и жаловаться,
облегчила свое наболевшее сердце и сказала: "Вот сижу я здесь, бедная,
всеми покинутая! Хотя я королевна по рождению, а коварная камеристка си-
лой заставила меня скинуть мое королевское платье и заняла мое место у
жениха, между тем как я стала гусятницей и теперь вынуждена справлять
всякую черную работу. Кабы знала то моя матушка, у ней сердце с горя ра-
зорвалось бы!"
А старый-то король тем временем стоял наверху у самого устья трубы,
прислушивался и слышал все, что она говорила.
Выслушав ее, он вернулся опять в ту же комнату и велел ей выйти из
печки.
Он приказал одеть ее в королевское платье - и надивиться не мог ее
красоте.
Затем позвал король своего сына и открыл ему, что приехала к нему не
его невеста, а ее камеристка, и что девушка-гусятница есть его настоящая
невеста.
Молодой король был радешенек, увидев, какая у него невеста красавица
и умница, и по поводу этого открытия затеял большой пир, на который
пригласил всех своих друзей и близких.
На первом месте за столом сидел жених, и королевна сидела по одну его
руку, а камеристка - по другую и настолько была ослеплена, что не могла
узнать королевну в ее блестящем наряде.
Когда все попили и поели, и повеселели, старый король задал камерист-
ке загадку: "Чего бы достойна была служанка, которая так-то и так-то об-
манула свою госпожу?" - и затем, изложив перед всеми историю королевны,
потребовал, чтобы камеристка сказала, какой приговор следует произнести
над такой обманщицей.
Выслушав короля, камеристка сказала: "Такая обманщица достойна была
бы того, чтобы раздеть ее донага, посадить в бочку, убитую гвоздями; а в
ту бочку впрячь двух белых коней и на тех конях катить ее по улицам в
бочке до самого места казни".
Король же сказал: "Эта обманщица - ты сама, и произнесла ты свой
собственный приговор: над тобой его и исполним".
И когда этот приговор был исполнен, молодой король женился на настоя-
щей королевне, и правили они своим королевством долго и мирно.
уже умер и осталась одна дочка-красавица. Когда та выросла, то была по-
молвлена с одним королевичем на чужбине.
Настало время вступать им в супружество; королевна должна была отпра-
виться в иноземное государство, и ее мать-королева дала ей в приданое
очень много ценной утвари и украшений, серебра и золота, кубков и всякой
казны - одним словом, все, что принадлежало к ее приданому, потому что
она очень любила свою дочку.
Кроме всего этого старая королева отдала своей дочери и такую служан-
ку в провожатые, которая должна была с нею вместе ехать и передать ее в
руки жениха; каждой из них - и невесте, и камеристке - королева дала по
коню.
Конь королевны звался Фалада и умел говорить.
Когда настал час разлуки, мать-королева пошла в свою опочивальню,
взяла ножичек и порезала им пальцы, так что кровь из них закапала; на
пальцы она наложила тряпочку, накапала на нее три капли крови, отдала
дочке и сказала: "Милое дитятко, прибереги эти капли моей крови; они те-
бе в дороге пригодятся".
Так и распрощались они со слезами; тряпочку королевна спрятала к себе
за пазуху, села на коня и пустилась в путь к своему жениху.
После часового переезда королевне очень захотелось пить, и она сказа-
ла своей камеристке: "Сойди с коня и зачерпни мне воды из ручья в тот
кубок, который ты для меня захватила, мне очень пить хочется". - "Коли
вам пить хочется, - отвечала камеристка, - так вы можете сами сойти с
коня, приклониться к воде и пить, а я вам служанкой не намерена быть".
Королевну так мучила жажда, что она сошла с коня, приклонилась к воде
ручья и стала пить, и не смела золотым кубком воды зачерпнуть.
Невольно вырвалось у нее восклицание: "Ах, Боже мой!" - а три ка-
пельки крови отвечали ей: "Кабы знала это твоя матушка, у ней сердце в
груди разорвалось бы!"
Но королевна только запечалилась, не сказала ни слова и снова села на
коня.
Так проехали они еще много верст; а день был жаркий, солнце палило, и
вскоре жажда стала снова мучить королевну. Проезжая мимо реки, она еще
раз позвала камеристку и сказала: "Сойди с коня и дай мне напиться из
моего золотого кубка". Она уж на нее сердиться и не думала.
Но камеристка отвечала ей еще горделивее: "Коли хотите пить, ступайте
и пейте, а я вашей служанкой быть не намерена".
Тогда сошла королевна с коня от великой жажды, приникла к текучей во-
де, заплакала и сказала: "Ах, Боже мой!" - а три капельки крови ей опять
отвечали: "Кабы знала твоя матушка, у ней сердце в груди разорвалось
бы!"
И между тем, как она жадно пила и к воде наклонялась, выпала у нее
из-за пазухи в воду тряпочка с тремя капельками крови и понесло ее водою
по течению, и она того в волнении своем не приметила...
А камеристка-то это видела и радовалась тому, что она теперь получила
власть над королевной: лишившись трех капелек материнской крови, та ста-
новилась совсем слабою и беспомощною.
Когда она, вернувшись от реки, хотела опять сесть на своего коня, ко-
торый звался Фалада, камеристка сказала ей: "На Фаладе следует мне
ехать, а тебе на моей кляче", - и королевна должна была на это согла-
ситься.
Затем камеристка приказала ей очень грубо, чтобы она сняла с себя ко-
ролевское платье и надела ее, простое, и сверх того под открытым небом
должна была поклясться, что она никому при королевском дворе ни слова не
скажет о том, что они платьями обменялись; а если бы она не дала этой
клятвы, то камеристка грозилась ее на месте убить. Но Фалада все это ви-
дел и все примечал.
И вот камеристка села верхом на Фаладу, а настоящая невеста на ее
плохого коня, и так поехали они далее, до самых ворот королевского зам-
ка.
Там очень обрадовались их прибытию, королевич выбежал им навстречу,
помог камеристке слезть с коня и вообразил себе, что она-то и предназна-
чена ему в супруги.
Он повел ее вверх по лестнице в замок, а настоящая-то королевна долж-
на была внизу дожидаться. Старый король тем временем смотрел из окошка
во двор и заметил, какая она была тонкая, нежная и красивая; тотчас по-
шел он к невесте и спросил ее, что за особа с ней приехала и там во дво-
ре осталась и кто она такова. "Я ее с собой на дороге прихватила, чтобы
не одной мне ехать; дайте ей какуюнибудь работу, чтобы она не оставалась
без дела".
Но у старого короля не было для нее работы, и он сказал только: "Есть
у меня маленький мальчишечка, что гусей пасет, вот пусть тому помогает".
Мальчика того звали Кюрдхен, ему-то и должна была настоящая невеста
помочь гусей пасти.
Вскоре после того ложная невеста стала говорить, молодому королю:
"Милый мой супруг, прошу вас сделать мне маленькое одолжение". - "С удо-
вольствием", - отвечал он. "Так вот, прикажите позвать живодера и отру-
бить голову тому коню, на котором я сюда ехала, потому что он мне очень
досадил по пути сюда".
Так говорила она нарочно, а собственно-то говоря, опасалась того, что
эта лошадь могла бы рассказать, как она обращалась в дороге с королев-
ной.
Дошел и до настоящей королевны слух о том, что верный Фалада должен
умереть, и вот она тайно обещала живодеру дать червонец, если тот ей
окажет маленькую услугу.
В королевском городе были большие мрачные ворота, через которые она
ввечеру и поутру должна была прогонять гусей. Вот под этими воротами она
и просила живодера прибить голову Фалады ей на память. Так и пообещал ей
живодеров помощник, отрубил верному коню голову и прибил гвоздем под
мрачными воротами.
Рано утром, когда она с Кюрдхеном прогоняла гусей под воротами, она
сказала мимоходом:
Висишь ты здесь, мой верный Фалада! - а голова ей отвечала:
А тебе, королевна, гусей гнать надо...
Если б твоя матушка про то дозналась,
Сердце бы ее тогда разорвалось!
Так и прошли они далее за город, и пригнали гусей на пастбище. Придя
на лужок, присела она на травку, распустила свою косу, а коса у ней
блестела как золото, и Кюрдхен это увидел, и очень ему понравился блеск
ее волос, и он захотел парочку их у королевны из косы вырвать.
Тогда она проговорила:
Дуй, подуй-ка, ветерок,
Сдуй с Кюрдхена колпачок;
Вдаль гони его, прошу,
Пока косу расчешу!
И налетел вдруг такой сильный ветер, что сдул с Кюрдхена его колпа-
чок, погнал его вдаль, и мальчик вынужден был за тем колпачком бежать.
Пока он вернулся, королевна расчесала и прибрала свои волосы, и
мальчику не досталось ни одного ее волоска. Тогда мальчик рассердился на
нее и не стал с нею говорить; и так пасли они гусей до самого вечера, а
затем отправились домой.
На другое утро, проходя под мрачными воротами, королевна сказала:
Висишь ты здесь, мой верный Фалада! - а Фалада отвечал ей:
А тебе, королевна, гусей гнать надо...
Если б твоя матушка про то дозналась,
Сердце бы ее тогда разорвалось!
А придя на пастбище, села она опять на лужок и опять стала расчесы-
вать свои волосы, и Кюрдхен стал опять за нею бегать и хотел ее ухватить
за волосы; но она проговорила:
Дуй, подуй-ка, ветерок,
Сдуй с Кюрдхена колпачок;
Вдаль гони его, прошу,
Пока косу расчешу!
И налетел ветер, и сорвал с головы у мальчика его колпачок, и приш-
лось ему долго за ним бегать, а когда он вернулся, она уж давно прибрала
свои волосы, и он ни одного волоска от нее добыть не мог; и опять они
пасли своих гусей до вечера.
Под вечер, однако же, когда они гусей пригнали, Кюрдхен пошел к ста-
рому королю и сказал: "С этой девушкой я не хочу больше гусей пасти". -
"А почему бы так?" - спросил король. "Да она мне целый день досаждает".
Старый король стал расспрашивать его, чем она ему досаждает. На это
Кюрдхен сказал: "Утром, когда мы с гусями проходим под мрачными ворота-
ми, а там лошадиная голова на стене повешена, она той голове говорит:
Висишь ты здесь, мой верный Фалада! - а голова ей отвечает:
А тебе, королевна, гусей гнать надо...
Если б твоя матушка про то дозналась,
Сердце бы ее тогда разорвалось!
А затем он рассказал королю, что каждое утро происходит на гусином
пастбище и как он должен по ветру гоняться за своей шляпенкой.
Старый король приказал ему на следующий день опять гнать гусей с ко-
ролевной, а сам спозаранок засел позади мрачных ворот и слышал своими
ушами, как она говорила с головой своего Фалады; затем пошел он за нею
следом на пастбище и спрятался за куст на лужайке.
Тут вскоре он своими собственными глазами увидел, как Кюрдхен и гу-
сятница пригнали стадо гусей и как она потом села и распустила свои во-
лосы, блестевшие как золото. Вслед за тем она опять-таки сказала:
Дуй, подуй-ка, ветерок,
Сдуй с Кюрдхена колпачок;
Вдаль гони его, прошу,
Пока косу расчешу!
И опять налетел порыв ветра и унесся с колпачком Кюрдхена вдаль, так
что тот должен был за ним долго бегать, а гусятница тем временем преспо-
койно расчесывала и плела свои косы, и старый король все это наблюдал из
своей засады.
Никем не замеченный, вернулся он домой, и когда вечером гусятница
пригнала гусей с пастбища, он отозвал ее в сторону и спросил, почему она
все это делает.
"Этого не смею я вам сказать, - отвечала гусятница, - не смею я нико-
му на свое горе пожаловаться, потому что я поклялась об этом молчать, не
то придется мне жизнь потерять".
Но король настаивал и продолжал допрашивать, и все же ничего от нее
не мог добиться. "Ну, - сказал он, - если уж ты мне ничего сказать не
хочешь, так вот поделись своим горем с этою железною печкой", - да на
том и ушел.
Тогда влезла королевна в железную печь, стала плакать и жаловаться,
облегчила свое наболевшее сердце и сказала: "Вот сижу я здесь, бедная,
всеми покинутая! Хотя я королевна по рождению, а коварная камеристка си-
лой заставила меня скинуть мое королевское платье и заняла мое место у
жениха, между тем как я стала гусятницей и теперь вынуждена справлять
всякую черную работу. Кабы знала то моя матушка, у ней сердце с горя ра-
зорвалось бы!"
А старый-то король тем временем стоял наверху у самого устья трубы,
прислушивался и слышал все, что она говорила.
Выслушав ее, он вернулся опять в ту же комнату и велел ей выйти из
печки.
Он приказал одеть ее в королевское платье - и надивиться не мог ее
красоте.
Затем позвал король своего сына и открыл ему, что приехала к нему не
его невеста, а ее камеристка, и что девушка-гусятница есть его настоящая
невеста.
Молодой король был радешенек, увидев, какая у него невеста красавица
и умница, и по поводу этого открытия затеял большой пир, на который
пригласил всех своих друзей и близких.
На первом месте за столом сидел жених, и королевна сидела по одну его
руку, а камеристка - по другую и настолько была ослеплена, что не могла
узнать королевну в ее блестящем наряде.
Когда все попили и поели, и повеселели, старый король задал камерист-
ке загадку: "Чего бы достойна была служанка, которая так-то и так-то об-
манула свою госпожу?" - и затем, изложив перед всеми историю королевны,
потребовал, чтобы камеристка сказала, какой приговор следует произнести
над такой обманщицей.
Выслушав короля, камеристка сказала: "Такая обманщица достойна была
бы того, чтобы раздеть ее донага, посадить в бочку, убитую гвоздями; а в
ту бочку впрячь двух белых коней и на тех конях катить ее по улицам в
бочке до самого места казни".
Король же сказал: "Эта обманщица - ты сама, и произнесла ты свой
собственный приговор: над тобой его и исполним".
И когда этот приговор был исполнен, молодой король женился на настоя-
щей королевне, и правили они своим королевством долго и мирно.
