Гусятница у колодца
Жила-была старушка престарая, предряхлая; жила она со своим стадом
гусей в глуши между горами, и был у нее небольшой домик. Эта глушь была
окружена большим лесом, и старуха каждое утро, взяв свою клюку, тащилась
в этот лес, там она собирала травку для своих гусей да разные дикорасту-
щие плоды, насколько могла их достать рукою, и все это тащила домой на
спине.
Можно было подумать, что тяжелая ноша пригнет ее к земле, а между тем
она всегда благополучно доносила ее до дому.
И если ей, бывало, кто-нибудь повстречается, то она ласково поклонит-
ся и скажет: "День добрый, землячок; погодка-то сегодня какова! Небось
дивишься, что я травку на себе тащу? Что делать, каждый должен себе по
силам ношу выбирать".
И несмотря на всю эту приветливость, никто не любил с нею встре-
чаться, и даже нарочно обходили ее, чтобы не сойтись с нею, а когда мимо
ее случалось проходить отцу с сынком, отец говаривал сынку: "Берегись
старухи - это ведьма".
Однажды утром красивый юноша проходил через тот лес. Ярко светило
солнце, птицы пели, прохладный ветерок шелестел в листве; и на сердце у
юноши были только радость да довольство.
Ему еще никто не попадался навстречу, как вдруг он увидел старую
ведьму, которая стояла, опустившись на колени, и срезала траву серпом.
Большой узел травы уже был у нее навязан на спине, да еще рядом стояли
две корзинки, полнехоньки дикими грушами и яблоками.
"Да как же это, тетушка, скажи пожалуйста, - спросил у нее юноша, -
как же можешь ты все это стащить?" - "Хочешь не хочешь, а тащить должна,
господин честной! - отвечала старуха. - Богатым, конечно, это не нужно.
А у мужика, знаете ли, есть такое присловье:
Жить хочешь - не зевай,
Знай спину подставляй! А вот, может быть, вы не захотите ли мне по-
мочь? - добавила старуха, видя, что юноша от нее не отходит. - И спи-
на-то у вас пряменькая, и ножки резвенькие, так вам это и нетрудно бу-
дет. К тому же и дом-то отсюда не далеко - за горою на полянке. Вы бы в
один прыжок там очутиться могли".
Юноша почувствовал сострадание к старухе. "Хоть отец мой и не мужик,
а богатый граф, но я готов снести ваш узел, чтобы показать, что не одни
мужики умеют таскать тяжести". - "Попробуйте, - сказала старуха, - очень
вы этим меня обяжете. Оно, конечно, придется вам с часочек пути брести,
ну, да это для вас сущие пустячки! Кстати уж, и яблоки, и груши захвати-
те с собою".
Молодому графу показалось страшновато, когда он подумал об этом ча-
сочке пути, но старуха уже не выпускала его из рук, взвалила ему узел на
спину, а корзины повесила ему на руки...
"Видите, совсем не тяжело?" - сказала она. "Нет, очень тяжело! - от-
вечал граф, и на лице его изобразилось страдание. - Твой узел давит так,
как будто в нем камни наложены, а эти яблоки и груши - словно свинцо-
вые... Я еле двигаться могу!"
Он готов был все с себя сбросить, но старуха этого не допустила.
"Смотрите-ка, - сказала она насмешливо, - молодой-то господин того снес-
ти не может, что я, старая баба, столько раз на себе таскала. Вот на
ласковые-то слова вы все горазды, а как дойдет до дела, так все и на по-
пятный... Ну, что же вы стали? - продолжала она. - Чего вы медлите? Из-
вольте-ка шагать. Узла с вас никто уж теперь не снимет".
Пока он шел по ровному месту, то это еще было сносно; но когда они
пришли к горе и должны были подниматься, и камни, словно живые, катились
из-под его ног, тогда это уж было свыше сил его. Капли пота выступали у
него на лбу и, то горячие, то холодные, катились по его спине.
"Тетушка, - сказал он, - не могу я дальше идти, я должен немного от-
дохнуть". - "Нет, - отвечала старуха, - когда дойдешь до места, тогда и
отдыхай, а теперь изволь идти вперед. Кто знает, на что это вам может
пригодиться". - "Старуха! Совести у тебя нет", - сказал граф и хотел
сбросить с себя узел, но все усилия его были напрасны: узел так крепко
держался на его спине, словно прирос. Как ни вертелся он, как ни крутил-
ся, но никак не мог его с себя сбросить.
А старуха-то над ним смеялась и попрыгивала вокруг него на своей клю-
ке. "Не извольте гневаться, любезный господин, - говорила она, - ведь вы
вот покраснели в лице, как рак печеный! Извольте-ка нести вашу ношу с
терпением; ну, а когда придем домой, так я не поскуплюсь дать вам на ча-
ек". Что оставалось ему делать? Он должен был примириться со своей
судьбой и терпеливо тащиться вслед за старухой. Она, по-видимому, стано-
вилась все проворнее да проворнее, а его тяжесть становилась все тяже-
лее.
И вдруг старуха приостановилась, вспрыгнула наверх узла и преспокойно
там уселась; и несмотря на то, что она была суха, как хворостина, а ока-
залась тяжелее всякой толстой деревенской девки. Колени у юноши задрожа-
ли, он стал приостанавливаться, а старуха давай его хлестать то прутом,
то крапивой по ногам. С непрерывающимся оханьем поднялся он на гору и,
наконец, добрел до дома старухи как раз в то время, когда уже готов был
упасть.
Когда гуси завидели старуху, они стали взмахивать крыльями и вытяги-
вать вперед шеи, и бежали к ней навстречу с веселым гоготаньем. Позади
стада с хворостиной в руках шагала какая-то пожилая и неуклюжая баба,
высокая и здоровенная, но безобразная, как ночь.
"Матушка, - обратилась она к старухе, - разве что с вами случилось,
что вы так запоздали?" - "Ничуть не бывало, доченька, - возразила ей
старуха, - со мною ничего дурного не случилось; напротив, вот этот милый
господин взялся даже тащить на себе мою ношу; мало того, когда я устала,
он еще и меня взвалил себе на спину. Притом же и дорога ничуть нам не
показалась длинной, всю дорогу мы смеялись и шутили".
Наконец, старуха сползла у него со спины, взяла и узел свой, и корзи-
ны, посмотрела на него весьма дружелюбно и сказала: "Вот теперь при-
сядьте здесь на скамейку у дверей и отдохните. Вы честно заработали наг-
раду за свой труд, и вы ее получите".
Потом обратилась к гусятнице и сказала: "Войди-ка в дом, доченька;
неприлично тебе здесь одной оставаться с молодым господином. Не надо
масла подливать в огонь... Пожалуй, еще влюбится в тебя".
Граф и сам не знал, что ему делать - плакать или смеяться? "Вот сок-
ровище-то, - подумал он, - да будь она даже и на тридцать лет моложе,
она бы не могла тронуть моего сердца". Между тем, старуха ласкала и гла-
дила своих гусей, как милых деток, и затем вошла в дом со своею дочерью;
а юноша растянулся на скамье под дикой яблоней.
В воздухе было тепло и приятно; кругом простиралась зеленая широкая
лужайка, усеянная синими и желтыми цветами, а посреди лужайки бежал
светлый ручей, сверкая на солнце; и белые гуси двигались тут же взад и
вперед либо полоскались в воде.
"Тут очень мило, - сказал граф, - но только я так устал, что глаз ра-
зомкнуть не могу: дай-ка я посплю немного. Лишь бы только не поднялся
ветер и не унес бы мои ноги - они у меня словно ватные..."
Поспав немного, он был разбужен старухою. "Вставай, - сказала она
ему, - ты здесь не можешь оставаться. Правда, тебе от меня таки солоно
пришлось, но все же ты жив остался... Теперь хочу тебе отдать награду:
ведь в деньгах и во всяком добре ты не нуждаешься, так вот тебе нечто
иное. - И сунула ему в руку кружечку, целиком вырезанную из изумруда. -
Храни это бережно, - добавила она, - в этом твое счастье".
Граф вскочил на ноги, чувствуя себя опять и сильным, и бодрым, побла-
годарил старуху за ее подарок и пустился в путь-дорогу, даже и не поду-
мав оглянуться на дочку старухи.
Уж он порядочный кусок пути прошел, а все еще издали доносился до не-
го веселый крик гусей.
Граф три дня блуждал по этой глуши, прежде чем из нее выбрался. Затем
пришел он в большой город, и так как никто его не знал там, то он и был
приведен в королевский замок, в зал, где король и королева сидели на
троне.
Граф опустился на колено, вынул изумрудный сосуд, подаренный ему ста-
рухою, и положил его к ногам королевы. Та приказала ему встать и подать
себе эту драгоценную безделушку. Но едва только она открыла этот сосуд и
в него заглянула, как упала на землю замертво.
Графа схватили королевские слуги и собирались вести в темницу; но ко-
ролева открыла глаза и приказала его освободить. "Все выйдите отсюда
вон, - сказала она, - я должна с ним переговорить наедине".
Оставшись наедине с графом, королева стала горько плакать и сказала:
"Что мне блеск и почести, меня окружающие, когда я каждое утро пробужда-
юсь с печалью и заботами! Три было у меня дочери, и младшая из них была
так прекрасна, что весь свет почитал ее за чудо. Бела, как снег, румяна,
как зорька, и волосы ее блистали, как лучи солнца. Когда она плакала, из
глаз ее не слезы капали, а жемчуг выкатывался и драгоценные камни.
Когда ей минуло пятнадцать лет, король призвал всех трех сестер к
своему трону. И посмотрели бы вы, как все были поражены, когда вошла моя
младшая дочь - словно солнышко на небо выкатилось!
Король же сказал им трем: "Дочери милые! Не знаю я, когда настанет
мой последний час, но я хочу сегодня же определить, что каждая из вас
должна будет получить по смерти моей. Знаю, что все вы меня любите; но
которая из вас более любит - той и достанется лучшая доля. - И потом до-
бавил: - Не можете ли вы мне выразить словами, насколько каждая из вас
меня любит? По вашим речам я ознакомлюсь и с тем, что вы думаете".
Тогда старшая сказала: "Люблю отца моего так же, как сладчайший са-
хар".
Другая сказала: "Люблю отца, как самое лучшее из моих платьев".
А младшая молчала.
Отец и спросил ее: "Ну, а ты, любимое мое дитятко, ты как меня лю-
бишь?" - "И сама не знаю, - отвечала она, - и даже не могу ни с чем
сравнить свою любовь".
Но отец настаивал, чтобы она выразилась определеннее.
Тогда она сказала наконец: "И самое лучшее блюдо мне без соли не
вкусно - вот и отца я тоже люблю, как соль!"
Услышав это, король пришел в ярость и сказал: "Если ты любишь меня
настолько лишь, насколько любишь соль, так и за любовь твою я награжу
тебя одною солью".
И разделил королевство пополам между двумя старшими дочерьми, а млад-
шей приказал навязать на спину мешок с солью, и двое слуг должны были
вывести ее в дремучий лес.
Мы все за нее просили и молили, - сказала королева, - но гнев короля
нельзя было ничем смягчить. Как она, бедняжка, плакала, когда должна бы-
ла покинуть дом! Вся дорога ее была усеяна тем жемчугом, который у ней
из глаз выкатился.
Вскоре после того король раскаялся в своем жестокосердии, приказал
разыскивать свою дочь во всем лесу; но никто не мог ее найти.
Как я подумаю, что ее, может быть, растерзали дикие звери, то не
знаю, куда деваться от печали; иногда, впрочем, я утешала себя надеждой,
что она еще жива и укрылась где-нибудь в пещере или нашла себе приют у
сострадательных людей.
Но представьте себе, что, когда я вскрыла ваш изумрудный сосудец, в
нем я увидела жемчужину, такую же точно, какие вместо слез падали из
глаз моей дочери, и потому вы можете себе вообразить, как сжалось при
этом мое сердце! Скажите, как эта жемчужина попала в ваши руки?"
Граф рассказал королеве, что сосудец он получил от старухи в лесу,
которая показалась ему ведьмой; но младшей королевны ему не приходилось
видеть, и ничего о ней он не слышал.
Король и королева решились тогда посетить старуху; они предполагали,
что там, где оказалась жемчужина, они должны будут получить сведения и о
своей дочери.
Старуха сидела в своей глуши за прялкою и пряла. Становилось уже тем-
но, и лучина, горевшая у очага, проливала свет очень скупо. Вдруг послы-
шались крики гусей, возвращавшихся с пастбища, и вскоре в избу старухи
вошла и ее дочка. Старуха почти не обратила на нее внимания и едва кив-
нула головой в ее сторону.
Присела дочь на лавку, взяла свою прялку и так проворно стала сучить
свою нитку, словно молоденькая девушка. Так сидели мать с дочкою дома,
не говоря ни слова.
Наконец, что-то зашуршало за окном, и два огненных глаза глянули в
избу. То была старая ночная сова, которая трижды крикнула: "Угу!" - и
исчезла. Старуха только повела глазами вверх, потом проговорила: "Пора
тебе дочка, выйти... Ступай на свою работу".
Та поднялась и вышла, и пошла по лугам далее и далее в самую долину.
Наконец подошла она к колодцу, у которого росли три старых дуба. Между
тем месяц поднялся из-за горы, большой и круглый, и было так светло, что
иголку на земле сыскать было нетрудно.
Она скинула кожу, прикрывавшую ее лицо, нагнулась к колодцу и стала
из него умываться. Умывшись, она и кожу с лица окунула в воду и потом
разложила ее на лугу, чтобы она опять могла высохнуть и побелеть при
лунном свете.
Но как же она изменилась! Надивиться на нее было невозможно! Как ски-
нула с головы беспорядочную копну накладных волос, пряди ее собственных
золотистых волос, блиставших, как солнечные лучи, рассыпались и покрыли
ее всю, словно плащом. Только очи ее, что звездочки, мерцали из-под это-
го покрова волос, да щечки горели ярким румянцем. Но красавица была пе-
чальна. Присела она у колодца и стала плакать: одна слеза за другою вы-
катывались из глаз ее и среди золотистых прядей падали на землю. Так си-
дела она и, вероятно, еще долго так просидела бы, если бы не заслышала
шороха и треска в ветвях ближайшего дерева.
Она вскочила тотчас, как серна, заслышав выстрел охотника. Месяц как
раз в это время затянуло черным облаком, и в то же мгновенье красавица
снова скользнула в свою старую кожу и исчезла бесследно.
Дрожа, как осиновый лист, побежала она обратно к дому. Старуха стояла
на пороге, и когда девушка хотела ей рассказать о случившемся, та только
ласково посмеялась и сказала: "Я уже все знаю".
Повела она девушку в избу и вставила новую лучину в светец. Но уже не
села за свою самопрялку, а вытащила метлу и стала подметать и убирать.
"Все должно быть здесь чисто и опрятно", - сказала старуха девушке. "Но
зачем же вы, матушка, вздумали убираться в такое позднее время? - спро-
сила девушка. - Что у вас на уме?" - "А знаешь ли ты, какой час наступа-
ет?" - спросила старуха. "Да еще полночи нет; но уже близко..." - "А ты
о том не вспомнила, что три года тому назад в этот самый день ты ко мне
пришла? Теперь твое время минуло, и ты не можешь долее у меня оста-
ваться".
Девушка перепугалась и сказала: "Ах, милая матушка, неужели вы меня
хотите отвергнуть? Куда же я денусь? У меня ни друзей, ни родни; куда я
голову приклоню? Я все то исполнила, что вы от меня требовали, и вы
всегда были мною довольны, не отвергайте меня".
Старуха не хотела высказать девушке, что ее ожидает, и только прого-
ворила: "Мне тут недолго быть; и как я отсюда уберусь, все в доме должно
быть чисто, а потому не удерживай меня в моей работе. А о своей судьбе
не заботься: ты найдешь себе кров для житья, и при той награде, которую
от меня получишь, ты будешь довольна своей судьбой". - "Да скажите же
мне, чего я должна ожидать?" - продолжала допрашивать девушка. "Еще раз
говорю тебе; не мешай мне в работе. Ни слова больше! Ступай в свою ком-
нату, сними кожу с лица, надень то шелковое платье, которое было на те-
бе, как ты ко мне пришла, и жди в своей комнате, пока я тебя не кликну".
Но вернемся к королю и королеве, которые пустились в дорогу вместе с
графом, чтобы разыскать старуху в ее далекой глуши.
Граф ночью от них отстал и должен был далее следовать один. На другой
день ему показалось, что он попал на настоящую дорогу. Он и пошел далее,
и шел до наступления темноты, а как совсем стемнело, залез на дерево и
там задумал переночевать, опасаясь заблудиться в темноте.
Когда взошел месяц, он увидел женскую фигуру, медленно спускавшуюся с
горы. Хотя у ней не было хворостины в руках, однако же он легко признал
в этой женщине ту гусятницу, которую уже ранее видел у дома старухи.
"Ого! - воскликнул он. - Вон она и сама идет! Ну, коли одна ведьма у
меня в руках, так и другая от меня не уйдет!" Но как же он изумился,
когда она подошла к колодцу, скинула с себя кожу и стала мыться, когда
рассыпались по плечам ее золотистые волосы и она предстала ему такой не-
виданной красавицей!
Он едва осмеливался переводить дыхание, но все же старался рассмот-
реть ее из-за листвы дерева как можно лучше. И он сам не знал - потому
ли, что он чересчур перегнулся, или по другой причине, но только под ним
вдруг хрустнула ветка, и в ту же минуту девушка скользнула в свою кожу,
легче серны сорвалась со своего места, и так как в это время месяц заво-
локло тучами, то мигом скрылась с глаз.
Едва она исчезла, как граф уже спустился с дерева и поспешил ей
вслед.
Немного пройдя, он в темноте увидел, что по лугу бредут две другие
человеческие фигуры. То были король и королева, они издали увидели, как
мерцал огонек в избушке старухи, и шли на этот свет.
Граф рассказал им, какую девушку видел у колодца, и они нимало не
сомневались в том, что то была их пропавшая дочь. С радостным чувством
пошли они далее и вскоре пришли к избушке: кругом ее сидели гуси рядами,
подвернув головы под крылья, и спали, и ни один из них не шевельнулся.
Заглянули они в окошечко и видят: сидит старуха за самопрялкой и Пря-
дет, покачивая головой и не оборачиваясь. Дочери же своей они там не
увидели. Наконец, они решились тихонько постучаться в окошечко. Старуха
как будто их поджидала; встала со своего места и весьма приветливо крик-
нула: "Входите, входите, я уж о вас знаю".
Когда они вошли в комнату, старуха сказала: "Вы бы могли себя изба-
вить от дальнего пути, кабы три года тому назад не прогнали из дома свое
дитя, доброе и любящее. Ей никакого зла не приключилось: ей пришлось
только три года сряду гусей пасти; ничему дурному она за это время не
научилась и сохранила свое сердце в чистоте. А вы сами уже достаточно
наказаны тем страхом за ваше детище, который вы пережили".
Потом она подошла к двери смежной комнаты и крикнула: "Выходи, до-
ченька!"
Дверь отворилась, и королевна вышла оттуда в своей шелковой одежде, с
рассыпанными по плечам золотистыми волосами и ясными очами - словно ан-
гел слетел с неба. Она подошла к отцу и матери, бросилась им на шею и
поцеловала их, и все расплакались от радости. Молодой граф стоял с ними
рядом, и когда королевна его увидала, то, сама не зная почему, зарде-
лась, как роза.
Король сказал дочери: "Милое дитя мое, свое королевство я разделил;
что могу я тебе дать?" - "Ей ничего не нужно, - сказала старуха, - я даю
ей те слезы, которые она из-за вас выплакала - чистый жемчуг, даже еще
получше того, что в море находят! На этот жемчуг все ваше королевство
купить можно! А в награду за ее службу я дарю ей мой домишко!"
Сказав это, старуха исчезла, а в стенах раздался треск, и когда ко-
роль с королевой и с графом оглянулись, то увидели, что избушка успела
превратиться в великолепный дворец, в котором слуги, суетясь и бегая,
накрывали и готовили королевское пиршество...
Сказка на том не кончается; но у моей бабушки, которая мне ту сказку
рассказывала, память слабеть стала, она все остальное и забыла.
Я все же думаю, что прекрасная королевна вышла замуж за графа, что
они вместе остались в замке и жили в полном счастье, пока Богу было
угодно.
Были ли те белоснежные гуси, что паслись у домика, девушками (это я
говорю никому не в обиду!), которых старуха к себе приняла, и получили
ли они вновь свой человеческий образ, остались ли у молодой королевны в
служанках - того доподлинно я не знаю, однако же так предполагаю.
Несомненно только то, что старуха была не ведьма, как думали люди, а
ведунья. И наверно, она уже при рождении даровала королевне способность
ронять из глаз не слезы, а жемчужины. Нынче этого не бывает, а то бедные
скорехонько разбогатели бы.
гусей в глуши между горами, и был у нее небольшой домик. Эта глушь была
окружена большим лесом, и старуха каждое утро, взяв свою клюку, тащилась
в этот лес, там она собирала травку для своих гусей да разные дикорасту-
щие плоды, насколько могла их достать рукою, и все это тащила домой на
спине.
Можно было подумать, что тяжелая ноша пригнет ее к земле, а между тем
она всегда благополучно доносила ее до дому.
И если ей, бывало, кто-нибудь повстречается, то она ласково поклонит-
ся и скажет: "День добрый, землячок; погодка-то сегодня какова! Небось
дивишься, что я травку на себе тащу? Что делать, каждый должен себе по
силам ношу выбирать".
И несмотря на всю эту приветливость, никто не любил с нею встре-
чаться, и даже нарочно обходили ее, чтобы не сойтись с нею, а когда мимо
ее случалось проходить отцу с сынком, отец говаривал сынку: "Берегись
старухи - это ведьма".
Однажды утром красивый юноша проходил через тот лес. Ярко светило
солнце, птицы пели, прохладный ветерок шелестел в листве; и на сердце у
юноши были только радость да довольство.
Ему еще никто не попадался навстречу, как вдруг он увидел старую
ведьму, которая стояла, опустившись на колени, и срезала траву серпом.
Большой узел травы уже был у нее навязан на спине, да еще рядом стояли
две корзинки, полнехоньки дикими грушами и яблоками.
"Да как же это, тетушка, скажи пожалуйста, - спросил у нее юноша, -
как же можешь ты все это стащить?" - "Хочешь не хочешь, а тащить должна,
господин честной! - отвечала старуха. - Богатым, конечно, это не нужно.
А у мужика, знаете ли, есть такое присловье:
Жить хочешь - не зевай,
Знай спину подставляй! А вот, может быть, вы не захотите ли мне по-
мочь? - добавила старуха, видя, что юноша от нее не отходит. - И спи-
на-то у вас пряменькая, и ножки резвенькие, так вам это и нетрудно бу-
дет. К тому же и дом-то отсюда не далеко - за горою на полянке. Вы бы в
один прыжок там очутиться могли".
Юноша почувствовал сострадание к старухе. "Хоть отец мой и не мужик,
а богатый граф, но я готов снести ваш узел, чтобы показать, что не одни
мужики умеют таскать тяжести". - "Попробуйте, - сказала старуха, - очень
вы этим меня обяжете. Оно, конечно, придется вам с часочек пути брести,
ну, да это для вас сущие пустячки! Кстати уж, и яблоки, и груши захвати-
те с собою".
Молодому графу показалось страшновато, когда он подумал об этом ча-
сочке пути, но старуха уже не выпускала его из рук, взвалила ему узел на
спину, а корзины повесила ему на руки...
"Видите, совсем не тяжело?" - сказала она. "Нет, очень тяжело! - от-
вечал граф, и на лице его изобразилось страдание. - Твой узел давит так,
как будто в нем камни наложены, а эти яблоки и груши - словно свинцо-
вые... Я еле двигаться могу!"
Он готов был все с себя сбросить, но старуха этого не допустила.
"Смотрите-ка, - сказала она насмешливо, - молодой-то господин того снес-
ти не может, что я, старая баба, столько раз на себе таскала. Вот на
ласковые-то слова вы все горазды, а как дойдет до дела, так все и на по-
пятный... Ну, что же вы стали? - продолжала она. - Чего вы медлите? Из-
вольте-ка шагать. Узла с вас никто уж теперь не снимет".
Пока он шел по ровному месту, то это еще было сносно; но когда они
пришли к горе и должны были подниматься, и камни, словно живые, катились
из-под его ног, тогда это уж было свыше сил его. Капли пота выступали у
него на лбу и, то горячие, то холодные, катились по его спине.
"Тетушка, - сказал он, - не могу я дальше идти, я должен немного от-
дохнуть". - "Нет, - отвечала старуха, - когда дойдешь до места, тогда и
отдыхай, а теперь изволь идти вперед. Кто знает, на что это вам может
пригодиться". - "Старуха! Совести у тебя нет", - сказал граф и хотел
сбросить с себя узел, но все усилия его были напрасны: узел так крепко
держался на его спине, словно прирос. Как ни вертелся он, как ни крутил-
ся, но никак не мог его с себя сбросить.
А старуха-то над ним смеялась и попрыгивала вокруг него на своей клю-
ке. "Не извольте гневаться, любезный господин, - говорила она, - ведь вы
вот покраснели в лице, как рак печеный! Извольте-ка нести вашу ношу с
терпением; ну, а когда придем домой, так я не поскуплюсь дать вам на ча-
ек". Что оставалось ему делать? Он должен был примириться со своей
судьбой и терпеливо тащиться вслед за старухой. Она, по-видимому, стано-
вилась все проворнее да проворнее, а его тяжесть становилась все тяже-
лее.
И вдруг старуха приостановилась, вспрыгнула наверх узла и преспокойно
там уселась; и несмотря на то, что она была суха, как хворостина, а ока-
залась тяжелее всякой толстой деревенской девки. Колени у юноши задрожа-
ли, он стал приостанавливаться, а старуха давай его хлестать то прутом,
то крапивой по ногам. С непрерывающимся оханьем поднялся он на гору и,
наконец, добрел до дома старухи как раз в то время, когда уже готов был
упасть.
Когда гуси завидели старуху, они стали взмахивать крыльями и вытяги-
вать вперед шеи, и бежали к ней навстречу с веселым гоготаньем. Позади
стада с хворостиной в руках шагала какая-то пожилая и неуклюжая баба,
высокая и здоровенная, но безобразная, как ночь.
"Матушка, - обратилась она к старухе, - разве что с вами случилось,
что вы так запоздали?" - "Ничуть не бывало, доченька, - возразила ей
старуха, - со мною ничего дурного не случилось; напротив, вот этот милый
господин взялся даже тащить на себе мою ношу; мало того, когда я устала,
он еще и меня взвалил себе на спину. Притом же и дорога ничуть нам не
показалась длинной, всю дорогу мы смеялись и шутили".
Наконец, старуха сползла у него со спины, взяла и узел свой, и корзи-
ны, посмотрела на него весьма дружелюбно и сказала: "Вот теперь при-
сядьте здесь на скамейку у дверей и отдохните. Вы честно заработали наг-
раду за свой труд, и вы ее получите".
Потом обратилась к гусятнице и сказала: "Войди-ка в дом, доченька;
неприлично тебе здесь одной оставаться с молодым господином. Не надо
масла подливать в огонь... Пожалуй, еще влюбится в тебя".
Граф и сам не знал, что ему делать - плакать или смеяться? "Вот сок-
ровище-то, - подумал он, - да будь она даже и на тридцать лет моложе,
она бы не могла тронуть моего сердца". Между тем, старуха ласкала и гла-
дила своих гусей, как милых деток, и затем вошла в дом со своею дочерью;
а юноша растянулся на скамье под дикой яблоней.
В воздухе было тепло и приятно; кругом простиралась зеленая широкая
лужайка, усеянная синими и желтыми цветами, а посреди лужайки бежал
светлый ручей, сверкая на солнце; и белые гуси двигались тут же взад и
вперед либо полоскались в воде.
"Тут очень мило, - сказал граф, - но только я так устал, что глаз ра-
зомкнуть не могу: дай-ка я посплю немного. Лишь бы только не поднялся
ветер и не унес бы мои ноги - они у меня словно ватные..."
Поспав немного, он был разбужен старухою. "Вставай, - сказала она
ему, - ты здесь не можешь оставаться. Правда, тебе от меня таки солоно
пришлось, но все же ты жив остался... Теперь хочу тебе отдать награду:
ведь в деньгах и во всяком добре ты не нуждаешься, так вот тебе нечто
иное. - И сунула ему в руку кружечку, целиком вырезанную из изумруда. -
Храни это бережно, - добавила она, - в этом твое счастье".
Граф вскочил на ноги, чувствуя себя опять и сильным, и бодрым, побла-
годарил старуху за ее подарок и пустился в путь-дорогу, даже и не поду-
мав оглянуться на дочку старухи.
Уж он порядочный кусок пути прошел, а все еще издали доносился до не-
го веселый крик гусей.
Граф три дня блуждал по этой глуши, прежде чем из нее выбрался. Затем
пришел он в большой город, и так как никто его не знал там, то он и был
приведен в королевский замок, в зал, где король и королева сидели на
троне.
Граф опустился на колено, вынул изумрудный сосуд, подаренный ему ста-
рухою, и положил его к ногам королевы. Та приказала ему встать и подать
себе эту драгоценную безделушку. Но едва только она открыла этот сосуд и
в него заглянула, как упала на землю замертво.
Графа схватили королевские слуги и собирались вести в темницу; но ко-
ролева открыла глаза и приказала его освободить. "Все выйдите отсюда
вон, - сказала она, - я должна с ним переговорить наедине".
Оставшись наедине с графом, королева стала горько плакать и сказала:
"Что мне блеск и почести, меня окружающие, когда я каждое утро пробужда-
юсь с печалью и заботами! Три было у меня дочери, и младшая из них была
так прекрасна, что весь свет почитал ее за чудо. Бела, как снег, румяна,
как зорька, и волосы ее блистали, как лучи солнца. Когда она плакала, из
глаз ее не слезы капали, а жемчуг выкатывался и драгоценные камни.
Когда ей минуло пятнадцать лет, король призвал всех трех сестер к
своему трону. И посмотрели бы вы, как все были поражены, когда вошла моя
младшая дочь - словно солнышко на небо выкатилось!
Король же сказал им трем: "Дочери милые! Не знаю я, когда настанет
мой последний час, но я хочу сегодня же определить, что каждая из вас
должна будет получить по смерти моей. Знаю, что все вы меня любите; но
которая из вас более любит - той и достанется лучшая доля. - И потом до-
бавил: - Не можете ли вы мне выразить словами, насколько каждая из вас
меня любит? По вашим речам я ознакомлюсь и с тем, что вы думаете".
Тогда старшая сказала: "Люблю отца моего так же, как сладчайший са-
хар".
Другая сказала: "Люблю отца, как самое лучшее из моих платьев".
А младшая молчала.
Отец и спросил ее: "Ну, а ты, любимое мое дитятко, ты как меня лю-
бишь?" - "И сама не знаю, - отвечала она, - и даже не могу ни с чем
сравнить свою любовь".
Но отец настаивал, чтобы она выразилась определеннее.
Тогда она сказала наконец: "И самое лучшее блюдо мне без соли не
вкусно - вот и отца я тоже люблю, как соль!"
Услышав это, король пришел в ярость и сказал: "Если ты любишь меня
настолько лишь, насколько любишь соль, так и за любовь твою я награжу
тебя одною солью".
И разделил королевство пополам между двумя старшими дочерьми, а млад-
шей приказал навязать на спину мешок с солью, и двое слуг должны были
вывести ее в дремучий лес.
Мы все за нее просили и молили, - сказала королева, - но гнев короля
нельзя было ничем смягчить. Как она, бедняжка, плакала, когда должна бы-
ла покинуть дом! Вся дорога ее была усеяна тем жемчугом, который у ней
из глаз выкатился.
Вскоре после того король раскаялся в своем жестокосердии, приказал
разыскивать свою дочь во всем лесу; но никто не мог ее найти.
Как я подумаю, что ее, может быть, растерзали дикие звери, то не
знаю, куда деваться от печали; иногда, впрочем, я утешала себя надеждой,
что она еще жива и укрылась где-нибудь в пещере или нашла себе приют у
сострадательных людей.
Но представьте себе, что, когда я вскрыла ваш изумрудный сосудец, в
нем я увидела жемчужину, такую же точно, какие вместо слез падали из
глаз моей дочери, и потому вы можете себе вообразить, как сжалось при
этом мое сердце! Скажите, как эта жемчужина попала в ваши руки?"
Граф рассказал королеве, что сосудец он получил от старухи в лесу,
которая показалась ему ведьмой; но младшей королевны ему не приходилось
видеть, и ничего о ней он не слышал.
Король и королева решились тогда посетить старуху; они предполагали,
что там, где оказалась жемчужина, они должны будут получить сведения и о
своей дочери.
Старуха сидела в своей глуши за прялкою и пряла. Становилось уже тем-
но, и лучина, горевшая у очага, проливала свет очень скупо. Вдруг послы-
шались крики гусей, возвращавшихся с пастбища, и вскоре в избу старухи
вошла и ее дочка. Старуха почти не обратила на нее внимания и едва кив-
нула головой в ее сторону.
Присела дочь на лавку, взяла свою прялку и так проворно стала сучить
свою нитку, словно молоденькая девушка. Так сидели мать с дочкою дома,
не говоря ни слова.
Наконец, что-то зашуршало за окном, и два огненных глаза глянули в
избу. То была старая ночная сова, которая трижды крикнула: "Угу!" - и
исчезла. Старуха только повела глазами вверх, потом проговорила: "Пора
тебе дочка, выйти... Ступай на свою работу".
Та поднялась и вышла, и пошла по лугам далее и далее в самую долину.
Наконец подошла она к колодцу, у которого росли три старых дуба. Между
тем месяц поднялся из-за горы, большой и круглый, и было так светло, что
иголку на земле сыскать было нетрудно.
Она скинула кожу, прикрывавшую ее лицо, нагнулась к колодцу и стала
из него умываться. Умывшись, она и кожу с лица окунула в воду и потом
разложила ее на лугу, чтобы она опять могла высохнуть и побелеть при
лунном свете.
Но как же она изменилась! Надивиться на нее было невозможно! Как ски-
нула с головы беспорядочную копну накладных волос, пряди ее собственных
золотистых волос, блиставших, как солнечные лучи, рассыпались и покрыли
ее всю, словно плащом. Только очи ее, что звездочки, мерцали из-под это-
го покрова волос, да щечки горели ярким румянцем. Но красавица была пе-
чальна. Присела она у колодца и стала плакать: одна слеза за другою вы-
катывались из глаз ее и среди золотистых прядей падали на землю. Так си-
дела она и, вероятно, еще долго так просидела бы, если бы не заслышала
шороха и треска в ветвях ближайшего дерева.
Она вскочила тотчас, как серна, заслышав выстрел охотника. Месяц как
раз в это время затянуло черным облаком, и в то же мгновенье красавица
снова скользнула в свою старую кожу и исчезла бесследно.
Дрожа, как осиновый лист, побежала она обратно к дому. Старуха стояла
на пороге, и когда девушка хотела ей рассказать о случившемся, та только
ласково посмеялась и сказала: "Я уже все знаю".
Повела она девушку в избу и вставила новую лучину в светец. Но уже не
села за свою самопрялку, а вытащила метлу и стала подметать и убирать.
"Все должно быть здесь чисто и опрятно", - сказала старуха девушке. "Но
зачем же вы, матушка, вздумали убираться в такое позднее время? - спро-
сила девушка. - Что у вас на уме?" - "А знаешь ли ты, какой час наступа-
ет?" - спросила старуха. "Да еще полночи нет; но уже близко..." - "А ты
о том не вспомнила, что три года тому назад в этот самый день ты ко мне
пришла? Теперь твое время минуло, и ты не можешь долее у меня оста-
ваться".
Девушка перепугалась и сказала: "Ах, милая матушка, неужели вы меня
хотите отвергнуть? Куда же я денусь? У меня ни друзей, ни родни; куда я
голову приклоню? Я все то исполнила, что вы от меня требовали, и вы
всегда были мною довольны, не отвергайте меня".
Старуха не хотела высказать девушке, что ее ожидает, и только прого-
ворила: "Мне тут недолго быть; и как я отсюда уберусь, все в доме должно
быть чисто, а потому не удерживай меня в моей работе. А о своей судьбе
не заботься: ты найдешь себе кров для житья, и при той награде, которую
от меня получишь, ты будешь довольна своей судьбой". - "Да скажите же
мне, чего я должна ожидать?" - продолжала допрашивать девушка. "Еще раз
говорю тебе; не мешай мне в работе. Ни слова больше! Ступай в свою ком-
нату, сними кожу с лица, надень то шелковое платье, которое было на те-
бе, как ты ко мне пришла, и жди в своей комнате, пока я тебя не кликну".
Но вернемся к королю и королеве, которые пустились в дорогу вместе с
графом, чтобы разыскать старуху в ее далекой глуши.
Граф ночью от них отстал и должен был далее следовать один. На другой
день ему показалось, что он попал на настоящую дорогу. Он и пошел далее,
и шел до наступления темноты, а как совсем стемнело, залез на дерево и
там задумал переночевать, опасаясь заблудиться в темноте.
Когда взошел месяц, он увидел женскую фигуру, медленно спускавшуюся с
горы. Хотя у ней не было хворостины в руках, однако же он легко признал
в этой женщине ту гусятницу, которую уже ранее видел у дома старухи.
"Ого! - воскликнул он. - Вон она и сама идет! Ну, коли одна ведьма у
меня в руках, так и другая от меня не уйдет!" Но как же он изумился,
когда она подошла к колодцу, скинула с себя кожу и стала мыться, когда
рассыпались по плечам ее золотистые волосы и она предстала ему такой не-
виданной красавицей!
Он едва осмеливался переводить дыхание, но все же старался рассмот-
реть ее из-за листвы дерева как можно лучше. И он сам не знал - потому
ли, что он чересчур перегнулся, или по другой причине, но только под ним
вдруг хрустнула ветка, и в ту же минуту девушка скользнула в свою кожу,
легче серны сорвалась со своего места, и так как в это время месяц заво-
локло тучами, то мигом скрылась с глаз.
Едва она исчезла, как граф уже спустился с дерева и поспешил ей
вслед.
Немного пройдя, он в темноте увидел, что по лугу бредут две другие
человеческие фигуры. То были король и королева, они издали увидели, как
мерцал огонек в избушке старухи, и шли на этот свет.
Граф рассказал им, какую девушку видел у колодца, и они нимало не
сомневались в том, что то была их пропавшая дочь. С радостным чувством
пошли они далее и вскоре пришли к избушке: кругом ее сидели гуси рядами,
подвернув головы под крылья, и спали, и ни один из них не шевельнулся.
Заглянули они в окошечко и видят: сидит старуха за самопрялкой и Пря-
дет, покачивая головой и не оборачиваясь. Дочери же своей они там не
увидели. Наконец, они решились тихонько постучаться в окошечко. Старуха
как будто их поджидала; встала со своего места и весьма приветливо крик-
нула: "Входите, входите, я уж о вас знаю".
Когда они вошли в комнату, старуха сказала: "Вы бы могли себя изба-
вить от дальнего пути, кабы три года тому назад не прогнали из дома свое
дитя, доброе и любящее. Ей никакого зла не приключилось: ей пришлось
только три года сряду гусей пасти; ничему дурному она за это время не
научилась и сохранила свое сердце в чистоте. А вы сами уже достаточно
наказаны тем страхом за ваше детище, который вы пережили".
Потом она подошла к двери смежной комнаты и крикнула: "Выходи, до-
ченька!"
Дверь отворилась, и королевна вышла оттуда в своей шелковой одежде, с
рассыпанными по плечам золотистыми волосами и ясными очами - словно ан-
гел слетел с неба. Она подошла к отцу и матери, бросилась им на шею и
поцеловала их, и все расплакались от радости. Молодой граф стоял с ними
рядом, и когда королевна его увидала, то, сама не зная почему, зарде-
лась, как роза.
Король сказал дочери: "Милое дитя мое, свое королевство я разделил;
что могу я тебе дать?" - "Ей ничего не нужно, - сказала старуха, - я даю
ей те слезы, которые она из-за вас выплакала - чистый жемчуг, даже еще
получше того, что в море находят! На этот жемчуг все ваше королевство
купить можно! А в награду за ее службу я дарю ей мой домишко!"
Сказав это, старуха исчезла, а в стенах раздался треск, и когда ко-
роль с королевой и с графом оглянулись, то увидели, что избушка успела
превратиться в великолепный дворец, в котором слуги, суетясь и бегая,
накрывали и готовили королевское пиршество...
Сказка на том не кончается; но у моей бабушки, которая мне ту сказку
рассказывала, память слабеть стала, она все остальное и забыла.
Я все же думаю, что прекрасная королевна вышла замуж за графа, что
они вместе остались в замке и жили в полном счастье, пока Богу было
угодно.
Были ли те белоснежные гуси, что паслись у домика, девушками (это я
говорю никому не в обиду!), которых старуха к себе приняла, и получили
ли они вновь свой человеческий образ, остались ли у молодой королевны в
служанках - того доподлинно я не знаю, однако же так предполагаю.
Несомненно только то, что старуха была не ведьма, как думали люди, а
ведунья. И наверно, она уже при рождении даровала королевне способность
ронять из глаз не слезы, а жемчужины. Нынче этого не бывает, а то бедные
скорехонько разбогатели бы.
